Не сводя глаз с пожелтевшей бумаги, Изабель наклонила голову и представила лицо матери. Она запомнила ее красивой и холодной – такой, какой Жюстина была всегда. Мать стояла под мелким дождем рядом с повозкой, нагруженной багажом, который отправлялся в Квебек. Она поцеловала ее, свою дочь, в последний раз. Щеки у нее были мокрые. Изабель даже показалось, что не столько от дождя, сколько от слез. Может, мать плакала, потому что знала – они никогда больше не увидятся? Или потому, что ей не суждено было увидеть внука? И все же отвращение к этой стране взяло верх над кровными узами. Нет, не может быть, чтобы Жюстина плакала!
Пожелтевший листок бумаги хрустнул, когда Изабель его развернула. В самом верху стояла дата: 18 июля 1761 года. Изабель пробежалась глазами по строчкам. В нескольких местах чернила чуть расплылись и бумага была покорежена, словно на нее капнули водой. Слезы волнения? Она встала, подошла к окну, где света было больше, и стала читать.
Моя дражайшая дочь!
Когда Вы будете читать эти строки, я, вне всяких сомнений, буду уже на борту судна, плывущего к берегам моей родины. Приготовления к отъезду почти закончены, и остается лишь упаковать мелочи, которые понадобятся в пути. Я долго мечтала вернуться во Францию, но, должна Вам признаться, сегодня, когда я об этом думаю, мне становится грустно.
«Наверное, это старость», – говорю я себе. Но нет, в глубине души я знаю, что причина в другом. У меня тяжело на сердце, потому что…
В этом месте почерк стал неразборчивым, но уже на следующей строке буквы выстроились, четкие и стройные, как солдатики. Вероятно, мать взялась за перо после некоторого перерыва.
После возвращения в Квебек у меня было достаточно времени, чтобы подвести итог своей жизни. И она представилась мне пугающе пустой. Винить в этом я могу только себя. Я сама творец собственного несчастья. Только когда Ваш отец умер, я в полной мере осознала, как много он сделал ради моего счастья. Я – неблагодарный человек. Да, Изабель, я это признаю. Я – неблагодарная эгоистка. До последнего дня я отказывалась принять любовь, которую мне дарил Шарль-Юбер. А ведь у него было золотое сердце… Жаль, что я поняла это только сейчас.
– И он умер от горя, потому что ваше сердце он так и не сумел растопить! – прошептала Изабель.
Всю жизнь я упивалась своими печалями, сожалела о том, чему не суждено было сбыться. С каждым днем все прочнее становился мой панцирь, в котором я стремилась укрыться от мира. Я злилась на своего отца, на Шарля-Юбера. Злилась даже на Вас, Изабель… да-да, и на Вас тоже, и только потому, что видела в Вас себя ту, какой я больше никогда не буду, – счастливую девушку, беззаботную и влюбленную. Полагаю, в это трудно поверить, но я не всегда была такой, какой Вы меня знали. Ваш отец влюбился в девушку, которая жила и радовалась жизни. На его несчастье, веселая и пылкая юная дева осталась там, на набережной Ла-Рошели, под холодным солнцем февраля 1739 года. Сейчас мне кажется, что я согласилась на это длительное, полное трудностей плавание только для того, чтобы снова с ней воссоединиться.
