Когда Мордвин впереди вдруг встал как вкопанный, священник чуть не врезался в его широкую спину и мысленно подивился тому, что спуск оказался таким коротким. Высунувшись из-за плеча в камуфляже, он разглядел, что ступени ниже уходят под воду.
Нектарий с невинным видом обернулся к спутникам:
— Кладка — древняя. Видать, не выдержала осеннего половодья.
До священника не сразу, но начало доходить, что случилось:
— Где истукан?! В келью снес или закопал где?!
Нектарий робко указал тоненьким перстиком в направлении черной воды. Гринспон забормотал что-то на лондонском диалекте кокни, в котором отец Александр не мог разобрать ни слова, хотя английским языком, как считал он сам, еще со школы владел в совершенстве.
— Объясните, что происходит, — скомандовала длинноногая девица.
— Сделка переносится. Скажите ему, — вместо переводчицы священник обратился к Мордвину. — На связь сам выйду.
Мордвин недобро сощурился на Нектария:
— Помощь не требуется?
— Обойдусь, — процедил сквозь зубы священник. — Выход отыщете?
Из кармана камуфляжной куртки Анатолий Мордвин достал собственный увесистый фонарь. Александру пришлось прижаться спиной к влажной стене, чтобы пропустить наверх его и миллионера вместе со спутницей. Девица на ходу что-то быстро шептала молодому боссу. Тот в ответ угрюмо мычал сквозь толстые губы.
Монах дождался, пока сверху затихнут голоса, и первым обратился к святому отцу:
— Корень всех зол есть сребролюбие, коему предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям.
— Полно юродствовать! — прошипел Александр в ответ. — Сам ни разу не забыл свою долю взять.
— Не забыл, отче. Да только я не крал эти деньги, а во храме нашем монастырском в ящик для пожертвований тайно подкладывал.
— Истукана тоже, никак, в дар Церкви приготовил?!
— А разве может быть лучшее предназначение для злата, отче?
— Половину свою возьмешь — и предназначай, куда хочешь.
— До сего дня вы не про половину, а про четверть говорили, — смиренно улыбнулся инок.
— Понял уже, что несправедливо с тобой поступил. Разделим по-братски.
— Не достанет Господу нашему половины от целого.
— И сколько надо Ему? — вздохнул священник с подавляемым гневом в голосе. — Ты ведь разумеешь, что одного моего слова на допросе достанет, чтоб в Серёдку тебя обратно под конвоем отправили?
— Читали вы, отче, о преподобном Еразме, греческом иноке, которого диавол искушал свое наследственное злато нищим раздать, а он не послушал его и украсил златом иконы?
— Историю эту записали в древности против иконоборческой ереси.
— Лжет, по-вашему, житие святое?
— Не то, чтоб лжет, да только при толковании недурно исторический контекст учесть. Сколько житий ты ни прочти, а мудростью подлинной не исполнишься: образования не хватит.
— Лжемудрым фарисеям в Царствие Господне вход заказан, а небеса открыты для нищих духом.
— Ну, таких-то, как ты, ангелы быстрокрылые еще на подлете к тем небесам разворачивают!
— Господь милостив!
— Не настолько. Зазря стараешься, — священник ухмыльнулся со страшной злобой.
Унизительное матерное ругательство, которое прибавил святой отец к сказанным словам, разнеслось под сводом лестничного пролета.
Когда Александр поднялся наверх и открыл дверь на улицу, перед ним вдруг возник плечистый незнакомец в кепке. Без церемоний он толкнул его к белой стене и принялся ощупывать карманы пальто.
На брусчатке перед братским корпусом валялся распотрошенный рюкзак Гринспона. Англичанин что-то возбужденно объяснял офицеру южной внешности. Длинноногая девица не успевала переводить.
Третьим полицейским был молодой лейтенант с бородкой, недавний гость священника. Пока его старший товарищ обыскивал Александра, юноша наблюдал за этой процедурой с выражением мучительного раздумья на лице.
О том, что Гринспон с переводчицей покинули свой люкс, дежурный с пульта в гостинице «Рижской» сообщил операм в номере в 3:44 ночи. Серая «Лада Калина» уголовного розыска стояла в соседнем с гостиницей жилом дворе. Полицейские подождали, пока такси Гринспона отъедет, погрузились в свою машину и на безопасном расстоянии двинулись следом.
С Рижского проспекта такси свернуло на улицу Горького и перед воротами областной больницы высадило двоих пассажиров. Оставшийся путь до монастыря Элайджа Гринспон вместе с компаньонкой проделали пешком и внутрь пролезли через пролом в монастырской стене, который еще вчера был заколочен досками. Кто убрал доски, стало ясно, когда навстречу англичанам из служебной двери братского корпуса вышел черный антиквар Мордвин. Каким-то образом ему удалось проникнуть в монастырь в обход слежки.
Внутри Мордвин вместе с гостями города пробыл двенадцать с половиной минут. Когда троица снова показалась снаружи, Расулов стащил рюкзак со спины иностранца и под возмущенные выкрики на двух языках вытряхнул на брусчатку его содержимое: бутылку воды, презервативы, банку каких-то таблеток, черный тюбик с кремом и тонкий дорогой планшет, в который англичанин вцепился обеими руками и ни за что не хотел отдавать.