На общину Полянский то ли по записям из каких хранилищ вышел, то ли по подсказкам соседей. Старый Михалап за стол его усадил, квасом напоил и, когда понял, что о жизни в Ящерах знает гость больше, чем полагается чужакам, то собрался уже отправить молодого Святовита на пристань за кистенем. Но говорил профессор дюже ладно, и слово за слово переменил старейшина свое намерение.
Полянский хвалил их за трезвость: мол, русский обычай блюдут. Не знал о том, что хмельное питие в общине запретили только после крещения Руси, когда от христиан скрываться пришлось. Тогда и стали соседей презрительно пьяницами звать. А в бытность в каждой избе мед варили, потом в подполе настаивали — бывало, и по дюжине годов, чтоб крепости напиток набрал.
Ярко и весело жили дети отца своего. Так же помирали. Это нынче в ночь украдкой на лодке на реку выйдут, тело бросят, и только что прощальные слова прошепчут. А в бытность для покойника лодью особую поминальную всем селом рубили без единого гвоздя. На нее умершего клали и жен рядом сажали, сверху еловыми лапами обкладывали, так что вроде костер плавучий получался. Зажигали его и пускали по течению вниз. Жены, прощаясь с селением, с лодки голосили. А общинники, все во хмелю, песнею задорной их с берега провожали.
Великий огонь жгли. А нынче крохотной лучиной вера русская тлеет во тьме иноверства. Дунешь посильней — и погаснет. Правду профессор Полянский предсказывал, что последние времена наступают.
После он к ним в Ящеры снова приехал. Потом еще. Зачастил в селение. Сначала только выслушивал, по сторонам глядел, да всё в тетрадь свою всякое научное записывал. С Михалапом во многих мнениях они сходились, и тот предложил ему в общину перебраться, женку обещал подыскать молодую вместо той, которую он в Москве бросил. Тот и соглашался вроде, но срока не называл.
На сход он долго напрашивался — и наконец напросился. У Славича как раз третий ребенок родился, и снова увечный, в бане оставили. Ученый объяснил, что потомство у них с Беляной нежизнеспособное оттого, что они друг другу двоюродные брат с сестрой не только по отцовской линии, но и по материнской, а это по науке о наследственности всё равно, что родные.
У самого Людмила и его брата Невзора мать была отцу с одной стороны младшей теткой, а с другой — двоюродной сестрой. Посчитали, и вышло, со слов профессора, что они не только друг другу, но и сами себе — родные дядья. Посмеялись всем сходом, но никто не услышал, что женок нужно из других селений брать, чтоб не выродиться.
В другой раз Полянский про восстание заговорил — и боевито так. Мол, что таятся они тысячу лет как древние христиане в катакомбах и будут таиться до тех пор, пока крестоносные их общину не разорят, как до нее разорили в Чешуино и в Яшчарке. Покончим, обещал, с исторической несправедливостью и веру истинную в прежних границах восстановим. Если не мы, дети отца своего, то кто?
У профессора в Пскове знакомства были: какие-то националисты в обкоме, журналисты, преподаватели-диссиденты. Он собственную партию хотел создать и мужей из селения звал в боевой авангард. Старики спросили, что такое авангард. Полянский объяснил. Старики снова посмеялись.
На том же сходе решили, что на новую луну профессор с остальными мужами в капище пойдет. И зря. Как увидал он, кого из темницы ведут, то глазам своим не поверил: «Это человек у вас, что ли, Господи Христе?!» Думал, небось, что курей они Ящеру жрут. Хотел сразу уйти, но ему не дали. Под утро стал домой собираться, но Михалап с молодым Святовитом под руки его взяли и в темницу отвели. Новый сход уже без профессора собрали и, пока решали, что с ученым гостем делать, тот сам со страху под пристанью помер. «Жигули» его отогнали в соседний район и в реке утопили.
Жизнь дальше по старинам пошла, покуда Михалап блюл их. А за ним главой общины стал Святовит, и горазд он был только о славной да суровой старине баять, а сам был мягкий, как сиська. Ни женок, ни сына воспитать не сумел, за это и поплатилось община.
Новый старейшина проводит подушечкой пальца по гладкой холодной глазури фибулы, которая скрепляет плащ на груди. Трехцветный рисунок на глазури изображает голову ящера. Застежка — работа их с Невзором отца Пересвета: тот в общине у них был последний мастер злата с финиптом и последний кузнец.
Мечи, которыми зарубили в 90-е годы ретивого участкового Мельниченко, сварганил тоже он. Людмил в ту ночь в Тямше вместе с другими был, но в дом не заходил: как самого младшего, его оставили сторожить у калитки. До сих пор, завернутые в полотно, клинки хранились на чердаке у Асичей, и только раз, этим летом, Людмил брал один, когда ходил беседовать к Власию в малоудский храм.