На табурете перед раковиной теща чистила картошку. Когда Невзор присел перед печью и отворил заслонку, она с ножом в руке обернулась к нему:
— Никак, гусли с летописью спалить решил?
— А вы что прикажете, Владислава Воротиславовнà В музей сдать? Вчера следователи в селении допрос учинили, а завтра с обыском явятся.
Виданка в джинсах и узкой майке бросила вязание и подбежала к печи. Как выросла, она перестала носить юбки в избе, а со вчерашнего дня и на выход ей переодеваться не стало нужды:
— Погоди!
Ногтями с темно-фиолетовым лаком она разорвала пленку, раскрыла книгу на первой странице и вгляделась в узор заповедной глаголицы.
— Как это прочесть можнò — раздраженно поморщилась она, как всегда, когда чего-то не понимала. — Это вон что за фонарь?
Невзор вместе с дочерью склонился к книге:
— Буква называется «Покой», — объяснил отец. — А рядом «Он». — К «фонарю» на строчке прилепились перевернутые набок очки. — «Позна Садко дщерей царя Ящера. Заченши, дщери хвостаты роди кажда по трети пуда икры, вкупе пуд. И виде Садко, яко добро. Раститеся и множитеся и наполните земли русския, тако молвиша, метни Садко икру в Волхов-реку».
— Сказка же! Если было так, чего же сейчас люди не из икры родятся?
— Да кто разберет теперь, где сказка, а где быль?
Видана перевернула еще несколько шуршащих страниц, потом сразу перелистнула сразу половину книги.
— «И збысться христиан писание глаголющее: еже аще кто чужого похочет, помале и своего останет. Царь Иван не на велико время чужую землю взем, а помале и своей не удержа, а людеи вдвое больше погуби, да сам едва не изнебыл», — прочел Невзор с начала страницы. — Тут о Ливонской войне. Про Тарасия, пьяницу, я тебе рассказывал.
— Разве он пьяница был? — удивилась дочь.
— Ну, а как же. От прихода своего за пьянку и был отлучен. Здесь же, в летописи, пишут, что во хмелю он дюже речистый был, оттого будто и сумел на воеводу Шуйского повлиять. А когда в Дионисийском монастыре Тарасия настоятелем сделали, то в городе и в клире быстро прослышали о веселых порядках, какие он в новой обители учинил, и пьяницы духовного сана из города к нему потянулись, да и простые бражники бежали от женок из окрестных деревень на болото. В тот же год монастырь сгорел, и наша община им отстроиться помогла. Дальше так и жили. То свечу на бумаги или на скатерть уронят, то, глаза заливши, за печкой не уследят, то мальчишки из соседней деревни из озорства халупу их подпалят. В последний раз уже в перестройку кто-то им красного петуха пустил. Старый Михалап тогда целую «Газель» списанного ДСП привез в монастырь с мебельной фабрики в Пскове.
— А еще община, говорят, раньше где-то под Новгородом была на Волхове…
— В Чешуино, — подсказал Невзор. — Она погибла при императоре Петре. Когда по его указанию проводили всероссийскую перепись, то в ревизской сказке, описи то есть, что-то подозрительное подьячие разглядели. Из Новгорода учетчик в село приехал, а потом и офицеры из тайной канцелярии, так полиция при царях называлась. Всех людей в Чешуине от мала до велика собрали и под конвоем в новую столицу повели. Что с ними стало там, неизвестно. Наша община с ними издревле связь держала. Когда из Чешуина вести доходить перестали, старейшина на коня сел. На месте села он нашел пустое селище, а о том, что случилось, ему местные рыбаки поведали.
— Волхов не восстал?
— Восстал, а как же. Немало люда в селениях по реке погибло.
— А в Новгороде?
— От Чешуина до него шестьдесят верст по реке. Крови деревенских рыбаков хватило нашему отцу лютому, чтобы гнев свой утолить. Это не то, что при крещении было, когда стольное капище повергли. А еще раньше Новгорода Псков пострадал: свою вотчину княгиня Ольга вперед всей Руси крестила. В Смоленске, в Полоцке, в Киеве, в Чернигове текла кровь славянская рекою великой. Не писали об этом в христианских летописях, но в народной памяти страх остался. Прежде реки-кормилицы ласково звали, а после крещения имена ругательные стали давать: то Дрянь, то Высса. Пачковка вон рядом с Печорами еще есть.
Невзор наклонился за поленьями, которые горкой были сложены перед печкой.
— А куда идолов древние крестители дели? — спросила дочь.
— Церкви передали, а те — на свои святые нужды пустили: оклады для икон, подсвечники, кресты из золота этого отливали. Потом и купола им же стали крыть.
Услышав чирканье спички, кошка Искра на лежаке подняла голову и с печи с неодобрением поглядела на хозяина.
— А общины, где идолы целы, еще остались на Руси?
Невзор ничего не ответил дочери, подождал немного, пока пламя разгорится, и, не разворачивая, положил священные гусли в печь. Пленка закипела на поверхности дерева, золотые струны беззвучно лопались одна за другой. Нехотя дочь отдала старинную книгу, которую Невзор потянул у нее из рук и просунул в пышущее жаром устье. Береста занялась с сердитым треском.