Директор артели «Садко» Людмил Пересветович Асич скончался в машине скорой помощи по дороге из монастыря в больницу. Остальные участники нападения погибли на месте. В то же утро в деревне допросили Невзора Асича, младшего брата директора, и вдов погибших. Но за тысячу лет молчать в Ящерах худо-бедно научились, и мотив, который побудил четверых взрослых мужчин и одного подростка ворваться среди ночи с холодным оружием в православный монастырь, так и остался невыясненным.
В планшет Гринспона тоже не удалось заглянуть ни псковским следователям, ни британским. Наутро при ходатайстве британского консула миллионеру вернули вещи, а после допроса в ФСБ вместе с переводчицей отпустили на родину.
Бетти готова была порвать в клочья псковскую полицию. Только когда ей сообщили, что молодой лейтенант, который вел с ней переписку, погиб от рук проблемных деревенских сектантов, шеф-инспектор выразила соболезнования и немного поутихла.
Сюрпризом для следствия стала встреча в ночном монастыре с отцом Александром из фонда «Верочка». Мошенник явно имел отношение к сделке, хотя отрицал это. На вопросы замначальника ОБЭП Ильменя он отвечал, что ночью ему позвонил волонтер фонда инок Нектарий, по паспорту Алексей Сергеевич Пальцев, и молил приехать в монастырь. На вопрос священника, зачем это нужно, волонтер не ответил, но уверял только, что дело срочное.
Полицейские не обнаружили ночных входящих звонков в распечатке разговоров с телефона отца Александра и не поверили ему, но со всей внимательностью отнеслись к показаниям Алексея Пальцева, которого нашли перепуганным до смерти в подвале монастыря. Бывший рецидивист, а теперь инок Мирожского монастыря, рассказал, что Александр на днях принес в обитель картонную коробку, велел спрятать ее в подземелье и не открывать. Когда появились иностранные продавцы, коробки на месте не было. Перед англичанами отец Александр списал пропажу на Нектария и, когда они ушли, собрался будто покончить с ним тут же, в подземелье, но услышал снаружи полицию.
Кроме прочего, монах признался, что знал о мошенничестве с базой «Гамма» с самого начала и передавал деньги от одного директора к другому, но себе не брал ни копейки.
— Почему вы не рассказали об этом раньше? — в кабинете для допросов к нему обращалась помощница замначальника ОБЭП Ильменя, невзрачная блондинка лет тридцати в очках с тонкой оправой.
— Отец Александр угрожал обратно на зону меня отправить, и не было повода ему не поверить, — пролепетал в ответ на ее вопрос Леха Палец. — Знакомства в УФСИН у него крепкие еще с тех пор, как в колонии нашей в Серёдке служил. С начальником всё время вместе чаевничали.
— Вы, Ефремов, это подтверждаете?
— Лжет гаденыш!
Следователь строго посмотрела на отца Александра, в миру Александра Никитича Ефремова, подозреваемого по ст. 159 УК РФ ч. 3 в мошенничестве в крупном размере. С проворовавшимся и отлученным от прихода батюшкой никто давно не церемонился. Тот, в свою очередь, на очную ставку явился не в рясе, а в бежевом костюме, что был ему немного мал. Волосы с бородой он постриг, и выглядел совершенно по-светски.
Девушку-следователя раньше Александр не встречал: все допросы вел лично замначальника ОБЭП Ильмень. Теперь ей пришлось импровизировать роль злого полицейского, а Ильмень в расстегнутом кителе, из-под которого торчал огромный живот в форменной синей рубахе, молчал на другом краю стола и только иногда при ответах священника равнодушно хмыкал. Рядом с ним на уголке пристроился лысый майор Копьев — тот, что арестовывал Александра в Мирожском монастыре. Он был из другого ведомства, сидел тихо, и непонятно, зачем вообще явился.
— С каждой суммы я ему четвертину отсчитывал!
— Предлагалось мне, но я ни копейки не взял.
— Ефремовым предлагалось?
Нектарий перевел взгляд с разгневанного Александра на девушку-следователя:
— Им, матушка. А когда я предложение его беззаконное отверг, то он меня стращать колонией начал.
В колонии строгого режима в Серёдке контингент был разве что немного праведней, чем в самой преисподней, но даже там Алексей Пальцев по кличке Палец выделялся какой-то особенной дьявольской мерзостью перед всеми заключенными, включая безмолвного голиафа Шкарина, который на свободе голыми руками ломал шеи юным девицам и даже обликом своим походил скорей на зверя, чем на человека. Александр знал о преступлении Пальцева и не без сокровенного злорадства наблюдал гонения, каким подвергали его заключённые. Мысленно бранил себя за это, но не мог избавиться от греховного чувства. Только ради того, чтоб воспитать в душе необходимое священнику человеколюбие, он терпел общество Пальцева, помог выйти ему на волю, принял на работу в фонд, и теперь проклинал на чем свет свои духовные упражнения.