Это было уже в 90-е годы, а на свет появился он на закате безбожной советской эпохи, в которую храмы рушили, и людям в них ходить запрещали. «Пальцева» была девичья фамилия матери, а «Сергей» — имя неизвестно чье, мать сама выдумала ему отчество в роддоме.
Воспитательница в детском доме говорила и Леше, и другим мальчишкам, что родительницу его изнасиловал ее же собственный обезумевший в старости дед, с которым та делила комнату в общежитии. После роддома мать не подходила к младенцу. Сейчас это назвали бы послеродовой депрессией, а тогда никак не называли. Он, голодный, кричал, пока соседки не обратились в милицию. Дважды ее уговаривать не пришлось, в детский дом она сдала дитя с легким сердцем. Когда дед помер, вышла замуж, переехала из общаги в квартиру, родила нового сына, и о первенце не вспоминала. Семейство у них было крепкое и счастливое.
Быть может, что среди этих слов не было ни одного истинного, и воспитательница лгала, чтоб маленького Лешу ранить больней и перед товарищами оговорить. Старая дева, коварная и ликом мерзкая, всегда искала повод, чтоб обидеть его. Коли не было, за что наказать, то сама выдумывала ему преступления. Волосы редки на голове у него стали оттого, что мучительница всё детство за них оттаскала его. Еще лупила тем, что под руку попадет: то веником, то шваброй, то злосмрадной тряпкой половой.
Не больше милосердия он встречал и от детдомовской братии. Это нынче Нектарий знает, что красть грешно, но невинному ребенку было не понять, отчего нельзя взять у другого то, чего у тебя самого нет. У одного тиснул крышечки от пивных банок, у второго — коллекцию вкладышей от жвачки, у третьего — образок в золотом окладе, который от покойной матери тому достался в наследство. Ясно, что это мелкое воровство только поводом было, а истязали Лешу они из мести за собственные сиротство с обездоленностью. Выбрали, как водится, самого малого и беззащитного. Уже тогда он был меньше всех среди однокашников, и с каждым годом еще отставал в росте.
Особенно он боялся «темных». Первым воспоминанием в жизни будущего инока Нектария была душная и кислая от запаха постельного белья темнота, которая как будто положила начало его существованию. Было тогда ему годов пять или шесть, а когда исполнилось десять, то он на уроке рисования заточил красный цветной карандаш из набора «Десна», дождался ночи и воткнул его в глаз спящему Димке Морозову, который среди его обидчиков был за главного. В детдом приезжали мусора. На Лешу все дети пальцами показывали, но никто не видел, чтоб он вставал после отбоя или, тем паче, к ложу товарища подходил. Кончилось тем, что в другой отряд перевели окривевшего Димку — подай ему, Боже, долгоденственное и благоденственное житие, — а Лешу с той ночи никто не трогал. Но дружбы с мальчишками всё равно не сложилось.
Приятели у него появились только в старших классах: одного звали Бахыч, а другого — Саня Талый. Оба были многократные второгодники и стояли на учете в детской комнате милиции. К Леше они подошли в столовой после ужина и предложили выбраться в город на дело.
С его росточком не то, что в форточку, а в игольное ушко войти можно, да и ловкостью Господь не обделил. Пока Бахыч с Талым на стреме стояли, Леша в хату лез и открывал изнутри дверь. Вещи они выносили вместе и делили добро на троих.
На нижних этажах люди редко окна да форточки открытыми оставляют, а, кто на верхних, те воров не боятся. Но так же и Леша с младенчества не боялся высоты. Чем выше, тем к ангелам и к Отцу Небесному ближе. Будущий инок еще не понимал этого, но любил то, как сладко на карнизе захватывало дух.
Юноши после детдома прямиком отправлялись в армию, но Лешу не взяли по росту. Хотя учителя не хвалили его, в дневнике у Леши ниже четверки оценок не бывало. Смекалистым он с детства был, но дальше учиться не захотел и после детского дома продолжал жить тем же ремеслом. Как сироте, ему выделили комнату в общаге с вонью в подъездах, где в бытность, если не лгала воспитательница, обитала его матушка вместе с шальным дедом.
Саня Талый отслужил год срочной службы, подписал контракт и погиб в Чечне, а его место в шайке занял другой Саня по фамилии Боровой и по кличке Боров. Однажды за ночь они три хаты сделали: одна, на восьмом этаже, загодя была насмотрена, а другие две, этажом ниже, скачком взяли. Великий фарт троице светил, пока раз на выходе из подъезда их мусора не встретили. В первый раз по 158-й за кражу с проникновением Леха Палец отсидел в Крюках, и во второй — тоже, а в третий, и в последний, уже не в Крюки, а в Серёдку на строгач его Господь привел, и по другой статье.
Наводчиком у шайки был местный бич. До тех пор не подводил, но тут ошибся. Внутрь Леха забрался через форточку в спальне и на кровати увидел спящих супругов. Дело было в июле. Она от жары сбросила с себя одеяло до пояса и лежала на спине с голой грудью. Мужик рядом с ней зарылся лицом в подушку.