— Хозяйку, что ль, не узнал?! — упрекнула его старая Беляна Славич.
Да что там пес! Невзор и сам не узнал бы Умилу, если б где встретил. Как волосы перестала красить, то вся побелела, две глубокие морщины легли поперек рта, и, что самое главное, глаза стали как у древней старухи: бесцветные и прозрачные, будто вода. Травница Некраса, у которой он учился науке врачевания, когда-то объясняла Невзору, что у стариков глаза делаются такие, когда они уже близки к концу и через эту прозрачность начинают видеть то, чего не видят живые.
Вдова брата обернулась к калитке, убедилась, что все зашли, и протянула плащ хозяину:
— Возьми, Невзор.
Он молча покачал головой.
— Ты единственный муж остался в селении. Как будем без старейшины жить? — подхватила старая Забава, вдова Доброгоста.
— Вам сразу сказано было: погрести помогу по старинам, а дальше сами как хотите! — ответил им хозяин.
В древности было заведено так, что, коли муж зимой помирал, его во дворе закапывали в снег и клали женок вместе с ним, чтоб не разбежались до ледохода. Временная могилка называлась жальником. Весной колотили погребальную лодью и отправляли размороженных мертвецов в последнее плавание. Но обычай поменялся после того, как христиане пришли на Русь.
Тела погибших мужей привезли из города в Ящеры, когда на Великой уже встал лед. Лунку решили вырубить посреди реки, между пристанью и безымянным островком. Сначала вырубили, а потом стали думать, как за полверсты доставить мертвецов. Летопись говорила, что при восстании волхвов в Новгороде поборники исконной веры составляли погребальные поезда из саней, на которых везли к Волхову погибших. То же самое предложил и Невзор.
Дети в бытность в каждом хозяйстве имелись, и детские санки многие до сих пор хранили в амбарах. С трудом, но усадили в них взрослых покойников: ноги у каждого торчали вперед на аршин. Сани связали старым лодочным канатом.
Первым в поезде ехал старейшина Людмил, за ним — ветхий Велибор Лешич, младший брат Велибора Доброгост, Стоян Славич, и последним — племянник Невзора, пятнадцатилетний Богдан. Хоть и самый младший, он был в связке самый тяжелый.
И с Бабаева, и с Волженца еще в октябре эвакуировали жителей, вокруг за три версты не осталось ни души, но всё равно дождались полуночи. Погребальное шествие медленно продвигалось по зимней реке. На черном небосводе не было ни луны, ни звезд. Две старухи по бокам поезда, как сигнальщики на железной дороге, несли зажженные фонари.
«Из воды вышед, в воду воротишися». Беляна плакала в обнимку с Невзоровой невесткой Вячеславой. Не только мужа, но и сына Вячеслава провожала и настаивала на том, чтобы обряд прошел по старинам. Невзор пожалел ее и перед прорубью набросил на плечи пурпурный плащ. Когда последнего мертвеца — это был его брат-старейшина Людмил — спихнули с саней в прорубь, Невзор снял с себя плащ, вернул невестке и тогда уже подумал о том, что скоро увидит его снова.
Вдова берегла одеяние от моли и в сундуке у себя в избе обложила его сушеными корками померанца. От ткани на морозе шел знакомый с детства новогодний запах.
— Кто, кроме тебя?
— Кто?
— Бери, Невзор, — не унимались старухи перед его избой.
— Вон и супружницу тебе вторую привели. Всё как полагается. Разве не хороша? — подхватила вместе с остальными Беляна Славич и подтолкнула дочь в спину. На Ладе была короткая шубка из тех, что нынче носит молодежь, которая едва закрывала ей ляжки.
Молодка сделала шаг вперед, выразительно уставилась на Невзора и улыбнулась той улыбкой, которую сама, наверно, представляла таинственной и соблазнительной, но из-за надутых губ и выпученных глаз выражение у девицы было такое, как будто по дороге ей приспичило до ветру, и теперь она стеснялась словами попроситься у хозяина в уборную.
— Хороша, хороша, — быстро закивал Невзор. — Да только мои три бабы от ревности сначала с нее, а потом с меня шкуру спустят.
Ладка еще продолжала улыбаться, когда мать с обиженным лицом одной рукой взяла за локоть ее, а второй — рассеянную Умилу, и потащила обеих к калитке. Остальные потянулись за ними.
Представление было окончено. Хозяин затворил засов. Громыхая цепями, по будкам расходились собаки.
Еще со двора он заметил в окне лицо дочки. В избе она встретила Невзора вопросом:
— Отказался?
— Отказался, — подтвердил отец. — Еще на той неделе я Вячеславе говорил, что пора документы на ликвидацию артели подавать. Бухгалтеру — и той не с чего платить. Без Ящера много ль наловишь? Да и кому ловить нынче? Старухи все уже на пенсию подали. Ясно, что пуза не отрастишь с государевых подачек, но и с голоду не помрешь.
— А мы, значит, в Псков переедем? — с надеждой в голосе спросила Видана.
— Восемнадцать лет тебе исполнится — и езжай куда хочешь, — проворчал отец в ответ. — Нам уже поздно с мамкой, а бабке — и подавно. Пчелы есть, бабкина пенсия. Как-нибудь проживем.