Как переходный возраст у Виданки наступил, то все разговоры про город стали: мол, в Ящерах у них ни магазинов нет, ни кино, ни интернета приемлемого. Да ведь зато река, лес есть! Хочешь купайся, хочешь ягоды собирай, осенью — грибы, весной — цветы и травы. А зимою, как снег выпадет, какая красота в бору наступает!
Невзор уселся на короткую лавку у печи, и тут же с громким топотом по половицам к нему подбежал Баян и потерся головой о шаровары. Лекарь опустил руку и рассеянно поскреб ногтем плешивый лоб в морщинку. Кот замурчал свою незатейливую песню.
Через стену из гнилого ДСП доносился хмельной гуд монашеской братии. Как трутни в улье, ей Богу! Хоть бы кто на подмогу вышел! Левым плечом отец Власий навалился на табличку с надписью золоченым церковнославянским шрифтом и православным крестом под буквами, приставил гвоздь, примерился и с размаху ударил себе молотком по большому пальцу. От боли вскрикнул и выронил гвоздь.
Молоток у них в монастырском хозяйстве имелся, а за гвоздями пришлось шагать за полторы версты в ближайшую деревушку. Просил четыре — дали три, скаредники! Один из этих трех еще по дороге обронил. Помянув про себя неизвестно чью, погрязшую в плотском грехе, а вслух — Божию мать, Власий полез в сугроб искать драгоценный гвоздь. Он долго шарил руками внаклонку, пока вдобавок к гвоздю не потерял еще равновесия и не рухнул бородатым лицом в снег.
Священник поднялся, отряхнул свою зимнюю рясу и услышал в эту минуту мягкие шаги по снегу. Обернувшись, он разглядел среди деревьев послушника Алешу, который поднимался по склону холма к монастырю.
Разные люди у них в обители жили. Кто из соседних деревень пришел, другие — из Тямши, из Неёлова, да и с Пскова было несколько иноков. Брат Асклепий до пострига работал терапевтом в поликлинике на Запсковье, Ахиллий — грузчиком на овощной базе, Акакий — дворником, царствие ему небесное. Нынче снегом могилку его у озера занесло, так что найдешь только по кресту. Любил покойный на бережке посидеть, там и похоронили. Казалось, что недавно было, а в уме сосчитал Власий, что уже год скоро, как нет с ними возлюбленного брата, и ужаснулся тому, как стремителен бег времени.
Алеша был соседом и старым другом покойного Акакия. В первый раз Акакий привез его в монастырь из города, когда ездил навестить детей. С женкой у Алеши случилась размолвка, Акакий и предложил ему, где пожить временно. В чине послушника Алеша пробыл в обители неделю или две, потом с супругой по телефону помирился и вернулся домой. Во второй раз — на прошлый Великий пост — эта история повторилась, но только без участия Акакия, который уже давно к тому времени не вставал со своего ложа. Власий в это время отдыхал в обители среди родной братии от мирской суеты и успел довольно коротко сойтись с Алешей: несмотря на свое непостоянство, человеком тот оказался весьма благочестивым.
В далекую бытность Алеша трудился слесарем на водоканале, и сине-белая служебная фуфайка со светоотражающими полосками осталась у него от старой работы. В каждой руке он нес по пакету с вещами. В таком точно образе священник запомнил его при последнем его приезде в монастырь.
Вместо того чтоб поцеловать руку святому отцу, как, вообще говоря, полагается среди благочестивых мирян, Алеша сразу бросился обниматься с Власием и уперся грудью в табличку у него подмышкой.
— Это что у тебя? — Он потянул табличку на себя и прочел вслух: — «Псково-Дионисийский мужской монастырь. Основан в 1582 году схиигуменом Тарасием».
— Наш архимандрит Фотий вчера из Пскова к нам приезжал. Велел повесить, — стал объяснять Власий. — Сказал, что нужно будет еще кладбище по документам оформить и для служб помещение отделить, а то, мол, в трапезной — грех. Денег привез и указал рты держать на замке насчет общины из Ящеров. Не приведи Господи, всплывет где, что ихние высокопреподобия в епархии не один век кровавые преступления язычников покрывали. Тебя это тоже касается!
— Я — что?! Я — могила! — Алеша размашисто перекрестился.
На бровях и на бороде у послушника белел иней, а руки, что держали пакеты, были сиреневые от стужи. Небось, пальцев уже не чувствовал.
— Пошли внутрь, сыне, пока не околел совсем.
Отец Власий пропустил его вперед, и затем сам, в одной руке с молотком и с табличкой — в другой, вошел в трапезную. Из-за стола по одному поднимались монахи, обнимали и с громкими пустыми звуками хлопали Алешу по плечам затвердевшей на морозе рабочей фуфайки.
Святой отец протиснулся на свое место у печи. Алеша расстегнулся, сел за длинный стол, поставил пакеты под ноги и начал сжимать и разжимать онемевшие с холода пальцы. Ему налили самогона. Чья-то рука опустилась в трехлитровую банку на столе, выудила огромный, размером с небольшой кабачок, огурец-переросток с прилипшей веткой укропа и положила на тарелку перед послушником.
Настоятель Агафангел дождался, пока Алеша сначала выпьет, а потом закончит хрустеть огурцом:
— Надолго ль к нам?
— Навсегда, если примете, — ответил пришедший.
— Постричься, что ли, надумал?