Река Великая полностью

В дальней части церкви, перед иконостасом, священник беседовал с прихожанином, в котором она узнала местного пьяницу Андрея Евстафьева.

— Заходи, красавица, — ласково улыбнулся ей Власий.

Любава попятилась обратно в притвор:

— Я попоздней лучше.

— Да я уже ухожу, — подбодрил ее Андрей. На пути к двери он тоже улыбнулся ей — так, как всегда это делал, широко и не разжимая губ.

Оказавшись впервые в православном храме, Любава при каждом шаге озиралась по сторонам с робким восхищением. По пути она остановилась перед фанерным реликварием со стеклом спереди, чтобы рассмотреть его содержимое. На стекло, как в музее, где она никогда не бывала, была приклеена пожелтевшая табличка:

Пара упомянутой обуви внутри ничем, кроме ветхости, не отличалась от той, что зимой носили в ее селении все от мала до велика, не считая модницы Умилы. В медном подсвечнике перед коробом горели несколько свечей.

Настоятель дождался, пока она подойдет:

— Мужайся, голуба. Сама жива осталась — и то спасибо Господи.

— Невзору еще спасибо: неделю травами отпаивал. Коль не он, померла бы, — с этими словами она достала со дна корзинки горшочек с ручной росписью из косых крестов и ромбов с точкой посередине. — Мед от него принесла.

Они стояли у входа в алтарь. Внутрь вели три двери: две боковые — без росписи, а на створках большой срединной были изображены два крылатых мужа, похожие на того юношу, что явился к ней в давешнем сонном видении. Один из мужей держал кубок с вином, а другой — старинную книгу.

— Мед? Мне, что ли? — Власий с удивлением поглядел на нее.

— Передать для Никитки велел, чтоб не хворал.

— Благодарствую, милая. Посуду верну, — священник бережно принял горшок из ее рук, и теперь держал его перед собой за две ручки и не знал куда пристроить.

Любава рассматривала лики святых на иконостасе и, кажется, не думала уходить.

— Еще чего-то хотела с меня? — спросил священник.

— Хотела, — ответила она, обернувшись.

— Чего, любезная?

Любава наклонилась к уху настоятеля церкви св. Дионисия и прошептала своим девичьим шепотом:

— Просьба у меня к вам есть, святый отче. Тайная.

Хвостище длинный: сразу понятно, что не кошка, а кот, и масть чуднàя: белый в крупных рыжих пятнах. Лекарь Невзор Асич видал у соседей-христиан коров такой расцветки, но котов — ни разу. Лапы с животом покрыты пушистой шерстью, но спина, голова и хвост почти голые, и только кое-где вверх завиваются редкие прозрачные волоски. На хвосте вдобавок кисточка — жиденькая, как усы их старейшины Святовита.

— Это откуда такой?

— Мимо пристани иду — слышу, мяучит кто-то. Покыскысала — прибежал. За мной так и шел до забора шаг в шаг, за всю дорогу не смолк. Туда шла — не видела.

Кот с жадностью накинулся на сырую неочищенную плотву, которую вынесла ему Любава к забору. Вместе с челюстями двигались огромные рыжие уши на плешивой голове.

Невзор внаклонку разглядывал необычного зверя:

— Шкура гармошкой у него, значит, долго голодал. Хоть с виду и не сказать, что тощий.

После кошачьей трапезы на желтой прошлогодней траве у изгороди осталась россыпь кровавой чешуи. Только теперь, когда наелся, плешивец заметил Невзора, боднулся лбом в его резиновый сапог и ласково, по-домашнему замурлыкал.

— Околеет, гунявый, на улице, — с горечью вздохнул лекарь. — Ночью — холод.

Лед пошел на Великой, и для Невзора это означало, что пришло время собирать белену, пока не успела зацвесть, и заодно молодые ростки горечавки. Он был одет для леса: в старые армейские штаны и брезентовую куртку с капюшоном, на ногах — сапоги до колен. Котомка под травы висела на плече.

— С шерстью у него что такое? Лишай?

— Запущенный, — подтвердил лекарь. — Ты не видала, Ерофеевна кур еще держит?

— Не была у нее. Тебе яйца нужны? У нас есть в холодильнике. Могу у Святовита спросить.

— Не яйца — помет. Для мази.

— От лишая, что ли?

— От него самого. Берешь в равных долях птичий помет, мед и толченую хвою от молодой сосны. Мешаешь всё это в кашицу и на кожу мажешь.

— И что, помогает этакая гадость? — удивилась Любава.

— Еще в древности было сказано: лекарство должно быть горьким. А коли вдобавок вонючее оно, то еще лучше, — с важным видом объяснил лекарь.

— У Парамоновых куры есть.

— Ну, зайду, — кивнул Невзор. — А отец Власий к меду ничего не просил больше? Может, еще что от простуды?

— Ничего не просил, кроме меду. — Любава внезапно потупила взор с тем обреченно-мученическим выражением, которое он не в первый раз замечал у нее за последние дни. Роды у ней были уже четвертые по счету, но в прошлые разы обходилось легко, а тут она едва не истекла кровью, с постели не вставала неделю, и до сих пор, видно, не оправилась.

— По ночам боли не мучают? Может, еще сбору снотворного насыпать?

— Не мучают. Крепко сплю, — всё так же не глядя на него, отвечала Любава.

Невзор Асич подхватил с асфальта кота и пошагал к своей калитке. Сегодня ему было уже не до трав.

— Может, хозяйский он?

Лекарь с мурчащей ношей в руках обернулся на полпути: