Из буханки вывалилось существо с палец длиной, и она поняла, что ошиблась. Это был человек, а точней, его часть. Половинка крохотного мужичка в драной деревенской фуфайке ползла на руках по столешнице. Сзади тянулись розовые внутренности.
Второй был одет в такую же рвань, и ноги у него были отсечены ножом по колено. Он вывалился из буханки на стол, вскочил на свои обрубки и побежал к краю, оставляя за собой на дереве пунктир кровяных точек и оглашая воздух писклявыми матерными воплями.
Мякоть на разрезе стала бурой от крови. Всё новые и новые человечки появлялись из надрезанной буханки и расползались по сторонам.
Вдруг за спиной раздался глас, похожий на трубный рев:
— Любава!
Пальцы у девушки разжались, нож бесшумно выскользнул на пол.
— Любава! — повторил голос.
Она обернулась и замерла с приоткрытым ртом. Дверь была распахнута настежь, снаружи в избу лился яркий белый свет. На пороге в сияющем ореоле стоял прекрасный и статный юноша с парой белоснежных крыл за спиной. Сам он тоже был одет во всё белое.
— Любава! — благозвучно проревел в третий раз ангел.
В груди у Любавы всколыхнулось незнакомое и возвышенное чувство. Она постояла еще немного, набираясь решимости, и, набравшись ею, шагнула к свету.
Пятьдесят один, два, три, пять. Из отделения на кнопке в кошельке Алена Семенова высыпала на ладонь последние копейки и набрала мелочью три полных рубля. Не хватало еще четырех.
— Потом занесешь, — подсказала Надька Прилуцкая. — Или батон не бери вон.
— Може, на следующей неделе, или…
— На следующей, так на следующей, — хозяйка ларька сгребла деньги с кассовой тарелки и достала с полки буханку ржаного и батон.
Алена протянула руку за хлебом:
— В собесе доплату мне посчитали.
— И чего?
Она назвала сумму и вздохнула.
— Государство. Что ты хочешь, Ален? Может, тебе обратиться куда?
— Куда?
— За помощью. Есть всякие. «Верочка» вон. Съездила бы, поговорила.
Посты «Верочки» в последнее время часто попадались Алене в ленте «ВКонтакте»: православный фонд, помогают бедным семьям с детьми. Основатель — какой-то то ли архимандрит, то ли архиерей, и директор — тоже священник, настоятель храма на Новом Завеличье: офис их — прямо там, в притворе. На раздачи вещей к себе приглашают, и сами по деревням ездят: развозят одежду, еду, по хозяйству что нужно, кому-то даже квартиру обставили за счет пожертвований.
— Да что ты, Надь! Мать в гробу перевернется. Она всю жизнь…
— Впроголодь-то с тобой? Вот-вот, их поколение всё такое.
— Ну не впроголодь… — Алена стояла перед ларьком, наклонившись к окошку, и держала в одной руке хлеб, а в другой булку в полиэтиленовом пакете. Не закончив фразы, она обернулась к улице.
По расхлябанной дороге к ларьку шлепала в калошах Любавка из Ящеров с плетеным лукошком в руке. Одета она была в простенькое бежевое пальто, на голове — серый платок.
Алена прищурилась:
— Родила, никак?
Прилуцкая высунула голову в окошко и подтвердила:
— Родила.
Когда девушка подошла, Надька натянуто улыбнулась ей:
— Мальчик? Девочка?
— Мертвенький родился, — ответила староверка без выражения.
— Ой, Господи!
Хозяйка ларька попыталась изобразить сочувствие на лице, но Любава даже не поглядела на нее и достала кошелек из корзины.
— А батюшка Власий, вы не знаете, в храме у себя?
— Не видала. А зачем тебе? — Надежда неторопливо отсчитывала сдачу с крупной купюры.
— Меда для Никитки наш Невзор велел ему передать.
— Так ступай сразу к Ерофеевне, тебе до церкви отсюда через всю деревню идти.
— Я к нему лучше.
Прилуцкая отдала покупки, дождалась, пока староверка отойдет подальше, и обратилась к Алене вполголоса:
— Пусть скажет спасибо, что мертвые, а не уродцы какие-нибудь. Не зря Церковь между двоюродными запрещает браки.
— Да они там в Ящерах все — друг другу родня.
— Так, глядишь, и выродятся.
— И дай ты Бог, — прошипела Алена и снова обернулась к дороге.
Девушка с корзиной уже поравнялась с домишкой цвета яичного желтка, где жили старики Дубенки. За их забором она свернула в сторону реки.
В этой части Малых Удов Любаве бывать прежде не приходилась. Избы по обе стороны улочки стояли с заколоченными дверьми и окнами; в теплицах, что еще не развалились, были побиты стекла. Ни людей, ни птичек, которые всю дорогу сопровождали ее радостным пением, здесь было не слыхать. Только с Великой доносился тревожный шум ледокола.
Железный крест на куполе храма святого Дионисия возвышался над крышами деревенских домов и служил Любаве указательным знаком на протяжении всего пути от ларька. Второй крест она увидела за низкой церковной оградкой. Этот был вырезан из цельной плиты известняка и стоял на небольшом продолговатом холмике, покрытом прошлогодней травой. Имя легендарного основателя прихода, местночтимого преподобного Тарасия, было выбито на сером камне славянской вязью.
На церковном дворе кое-где еще лежал снег. Любава остановилась перед входом в храм и задумалась, нужно ли стучать, или нет. В конце концов решила, что не нужно. Приоткрыла дверь и юркнула внутрь.