— Не гладко, — Нектарий понизил голос до еле слышного шепота. — Обсчиталась новообращенная. Стражник молодой оказался, и не спал. Мобильник у него светил, потому только, слава Богу, заметил заранее его бодрствование. Вдоль стены капища к нему пробираться стал. Поганец поздно услышал меня: вскочил на ноги, когда я уж за спиной был. Обернулся. Я нож ему под ребро воткнул. Вскрикнуть не успел он, оземь повергнулся и захрипел. Я верхом уселся и стал дальше лезвием колоть. Многажды так повторил, гнева сдержать не смог. Прости раба грешного, Господи и Пречистая Дева Мария, — монах-убийца снова осенил себя крестом. Александру от услышанного стало страшно, сердце быстро забилось. Святая Дева на аналое между душегубцем и святым отцом глядела на первого из своего оклада снизу вверх, брезгливо поджав губы. А тот как ни в чем не бывало продолжал свой то ли рассказ, то ли исповедь: — В деревне поганой ни одна псина не проснулась, так что обратно спокойно дошли. На лодку идола погрузили, а затем на машину. В пятом часу утра я уже у Лехи Черного на хате был. Цыганка-скупщица, когда ее с постели поднял, поведала, что второй год барахолку вместо него мусора держат, а Леха в колонии в Крюках по 175-й чалится. Тогда про другого барыгу вспомнил, Миша Каляный зовут, тоже надежный. Как багажник перед ним открыл, он с ходу ответил, что в Пскове только один человек есть, который за сбыт возьмется. Фамилия — Мордвин. Был волонтером в «Вахте памяти», пока на него дело не завели по 222-й: у себя на участке за городом в собачьем вольере он прятал полсотни стволов военных времен. Дали три с половиной года условки. Сам Мордвин с тех пор не роет, ватагу пьяниц для этой работы держит.
— А кроме оружия, занимается чем-то? — уточнил пытавшийся справиться с волнением отец Александр.
— Всем занимается. Миша Каляный ему антиквариат поставляет, когда что ценное попадается. Драгоценности. Книги старинные. Посуду. На улице Леона Поземского прошлым летом, может быть, слыхали вы, ночью в археологический раскоп неизвестные влезли. Так это бражники Мордвина налет совершили, украшения старинные искали. Еще художник-реставратор в банде есть: древние псковские иконы пишет.
— Фальшивками, значит, тоже этот Мордвин не гнушается?
— Фальшивки музей в экспозиции выставляет. А Мордвин подлинники в Европу продает, канал — через латвийскую границу. Номер матери его я у Миши Каляного взял, через нее о встрече договариваться надо. Мордвин сам подозрительный: пока человека не проверит, что надежный, даже говорить не будет, — объяснил Нектарий. — Это, может, неделя пройдет. А может, и больше.
— В монастыре решилось насчет подвала?
— Вечор отцу Варфоломею пожалился, что машину стиральную от жертвовательницы фонд получил, да в офисе места нет.
— Не противился?
— Милостив был. Даже старцев пару покрепче предложил на разгрузку, но я сказал, что сами управимся.
Прихожане пахли разным: женщины — парфюмерией, мужчины — пòтом, мылом, иногда табаком, хоть такое бывало всё реже. От Нектария внешне не пахло ничем, но то ли дыхание, то ли кожа его распространяла некий неуловимый флюид, от которого Александру лицо в лицо с ним на исповеди всякий раз было невмоготу дышать. Всё еще с тревогой раздумывая о случившемся на пристани, Александр скороговоркой бубнил молитву. Когда закончил, двумя пальцами за уголок, как фокусник с ящика с кудесами, он сдернул с головы Нектария синюю с золотым шитьем епитрахиль, и тогда только глубоко вздохнул с облегчением.
— Опять джинсы! На последнем сходе Святовит выговаривал…
— Пап, весь мир в джинсах ходит!
— Михалапа ты старого не застала. Тот баб и за сарафаны бранил. Мол, мужская одежда.
Виданка подняла взгляд на отца, задумалась на минуту и залилась смехом: представила, наверно, как будет смотреться на его коренастой фигуре материн сарафан в цветочек. Вместе с ней Невзор заулыбался в черную бороду, под которой пряталось еще молодое лицо.
От пучков сухих растений под потолком шел терпкий травяной дух, к которому в сенях примешивался запах кошачьей уборной. За два месяца кот успел обжиться здесь, и, кроме деревянного лотка, пары глиняных мисок и игрушки — сушеного трупика мыши, — обзавелся даже собственной когтеточкой. По образцу магазинной Невзор смастерил ее из полена, которое во много слоев обмотал пеньковым канатом. Вещь не приглянулась коту, и до сих пор стояла нетронутой, хоть ярлык вешай. Зато на старом тещином кресле в сенях, которое никак руки не доходили вывезти на свалку, от когтей не осталось целого места.
Виданка очистила несколько вареных плотвиц, и теперь вместе с отцом ждала, пока гунявый наестся. Зараз он съедал столько, сколько двое котов вместе взятых, но кожа на спине и загривке до сих пор не разгладилась.
Лекарь присел на корточки и осторожно провел ладонью по бархатистому ворсу на кошачьей спине:
— Не кот, а персик. Сразу и не скажешь, что лишай.