— Нашла, когда к реке ходила белье стирать. Кто-то из пьяниц, наверно, потерял. Спрятала да забыла. Не несть же такое в дом! — испуганно заговорила Любава, когда чуть пришла в себя.
— Могла и на берегу оставить!
— Златка со мной была. Не хотела, чтоб видела.
— Что же в реку не бросила?!
— Возле требища?!
Она продолжала всё отрицать, даже когда муж ее вытащил со дна сундука огромный дубовый пест, коим отец до самой армии пестовал его, приучая к рачительности и послушанию.
— Знаешь, какая казнь изуверу по старинам полагается?!
— Да будто оттого, что крест один раз в руки взяла, я христианкой сделалась?
— Она одно говорит, Невзор — другое. Век правды не добьешься!
С кухонной половины вошла Умила с кувшином кваса в руках и поглядела на младшую жену:
— На икону пусть плюнет.
— Дело хорошее. Плюй, — одобрил старейшина.
— Нельзя в избе плеваться.
— На икону можно, — чтобы показать пример, он взял в руки одну из двух икон перед ней и плюнул, прицелясь в лицо святой угоднице. — А ты на Христа давай!
Святовит утер рукавом усы. Девушка не шелохнулась. Умила разлила квас по кружкам, к которым никто не притронулся, и с пустым кувшином молча ждала, что будет дальше. С того дня, как потеряла сына, она ни разу не взялась за гребень, и перед мужчинами стояла нечесаная, вдобавок с большим коричневым пятном на домашней юбке.
— Ну что же ты? Плюй, Любава, — подбодрил ее Людмил.
Она помолчала еще немного, а потом вдруг важно выпятила грудь, которую укрывал простенький женский сарафан. Лицо ее приняло возвышенное выражение:
— Не Любава я, а Павсикакия!
Людмил хохотнул. Хозяин с неприязнью обернулся на него.
— Власий тебя крестил?
— Власий, — ответила мужу новообращенная. — Зимой еще, как откровение мне было.
— Что за откровение? Околесина, небось, какая?
— Не околесина, — твердо сказала она. — После родов случилось. Когда лежала на полке в бане и думала, что кончаюсь. Глаза закрыла, а как открыла: гляжу, что не в бане я, а в избу обратно перенеслась. На кухне стою перед столом. На столе — хлеб, в руке — нож, но не обычный кухонный, а пупорез Умилин. Хоть и нельзя этого, но во сне стала к обеду им хлеб нарезать. Вижу вдруг: что-то в мякоти копошится. Сначала подумала, что черви, а потом глядь, пьяницы! Искалеченные, по столу расползаются и матерятся по обыкновению своему, но только тоненько и жалобно так, так что сердце у меня защемило.
В это же время я свет увидала. Но не такой, какой из лампочек светит, а особый, предвечный. В избу он проникал из двери, и там же в дверях стоял прекрасный юноша с крылами, сам ликом светлее солнца. Это был ангел. Он меня позвал за собой. Когда мы вышли на двор, он меня крепко обхватил руками, крылами взмахнул, и в воздух мы вместе поднялись.
Долго летели с ним и наконец оказались в чудном лесу. Одни из деревьев в нем имели цветы благоуханные, другие были листьями украшены, что как золото сверкали, а с третьих плоды свисали доброты несказанной. Много птиц в том лесу было с оперением ярких цветов. Услыхав, как поют они, до слёз умилилась, ибо на земле таких дивных звуков не слыхала.
«Это не всё еще», — прекрасный ангел мне говорит. Взял меня за руку и по тропинке мимо деревьев повел. Как вышли мы из кущ, город открылся. По улицам люди ходят в белых одеждах. Все приветливые, каждый при встрече не только здоровается, но еще и поклониться норовит, улыбаются, и благовоние такое исходит от них сладкое, будто не люди это, а цветы.
«Хочешь в сем дивном граде жить?» — спрашивает ангел. «Хочу». «А не будешь, — говорит. — Место, тебе предназначенное, покажу сейчас». Снова подхватил меня, и вниз еще быстрее мы полетели, чем поднимались. Спустились на землю, а потом еще ниже вместе с ним оказались.
Место, куда он меня привел, адом называлось. Прошли по нему круг-другой. Смрад, крики, вой, плач. Люди все — голые и несчастные. Одних на дыбе пытают, другие в котлах кипящих стенают, а с третьими такое делают, что молвить стыдно. Палачи были то ли животные, то ли люди, ликом черные, как покрышки. Одни ревели как скоты и звери, другие лаяли как псы, иные выли как волки, а другие ворчали как свиньи.
На страдальцев указывает мне ангел и говорит такие слова: «На вечные муки обречены сии души. Вот и с тобой, как помрешь, то же самое делать будут». «А за что так?» «А за то, — отвечает, — что, пока христиане свой хлеб в поте лица добывают, ты в праздности околачиваешься. Деньги от мужа взяла — и пошла в ларек. Не подумала ни разу о том, что цена этим деньгам — кровь невинная. Христос — бог человеческий, а Ящер ваш — бог звериный, вот и будет каждому по вере его. Ну а ежели в рай хочешь попасть, как срок придет, то ступай к иерею христианскому и крестись от него, а он научит тебя пути спасения». Спрошу, думаю: «А можно ль самой как?» «Нет, — отвечает, — самой неможно. Священника православного ищи».