Старейшина спустился по лестнице последним и старается не прослушать ни слова из того, что говорят. Рядом с ним в темном узком проходе стоят соседи-понятые. Чтобы пропустить следователя наверх, всем троим приходится посторониться.
Полицейские уже в следующей камере:
— Здесь тоже убирались.
Ясно дело. Старухи с утра на совесть постарались. Он сам обошел всё, проверил.
О том, что будет обыск у них на пристани, Дим Саныч предупредил еще накануне. В темнице оставался единственный пленник, из Огурцов, ни живой и ни мертвый: накануне разбил себе голову о каменную стену: то ли в горячке, то ли нарочно. Старейшина надеялся, конечно, что до темницы полицейские не доберутся, но все-таки поручил Людмилу с сыном избавиться от пленника, дал им кистень. Не зря, выходит. Теперь главное — всем молчать.
Июльским вечером в воздухе стоит тишина, и только поскрипывает в траве кузнечик, да еще где-то мурлыкает робко лесная голубка. На берегу шевелится заросль ивняка. Из листвы показывается голова Зинаиды Михайловны в платочке приятной летней расцветки, а потом и вся она целиком, круглая и ладная под стать своему деду старушка.
— Вернулись?
— Вернулись.
— И что?
— И то!
— Что, то?!
Она победно глядит сверху вниз на мужа-старика, который стоит перед ней у берега по пояс в воде. В мокрой бороде запутался клочок коричневой тины.
— На пристани милиционеры подземную тюрьму нашли.
— Про тюрьму — это милиционеры сказали? Или Машка сама придумала? — всё еще упрямо не верит Максим Пахомыч.
— Ничего они не сказали, но Святовита при ней в машину посадили, даже в избу за вещами зайти не дали.
— А Богуслав?
— Бабы говорят, что он еще на той неделе из деревни уехал. В Москву на заработки подался, маршрутку водит.
— Брешут, небось?
— Да к бабке не ходи! Святовит при всех звонил ему: телефон недоступен. Еще Умилу видела Машка и говорит: как сдуревши, к милиционерам в одной ночнухе вышла. Видно, что не запросто так. В наше время еще про эту белую «Газель» говорили! А у тебя все вокруг дураки и пьяницы.
— А что, не правда?! И при совхозе добра не было, а нынче одни Парамоновы из приличных остались. Надоела уже эта деревня!
— В городе будто не пьют?
— Пьют, да не так.
Максим Пахомыч снова наклоняется к воде. Вдруг лицо его, покрытое пòтом, принимает сосредоточенное выражение. Он пыхтит, отдувается и, сильно мигая глазами, пытается достать что-то из-под корней ивняка.
— Да что ты его рукой тычешь? Уйдет!
— Не уйдет. Куда ему уйти? Он под корягу забился. Скользкий, зараза, и ухватить не за что.
— Ты за жабры хватай, за жабры!
— Нет у него жабер!
— Как нет?!
— Сам не пойму!
В толще воды Зинаида Михайловна замечает движение крупного существа:
— Ушел! Говорила же!
Старик кричит, и Зинаида Михайловна не может взять в толк, отчего так громко. Эка беда, налима упустил! Будто в первый раз! Но тут вместе со снопом брызг из воды поднимается половина руки старика. Кровь из культи бьет как из садового шланга. Зинаида Михайловна не раздумывая бросается в реку.
Целой рукой Максим Пахомыч цепляется за траву на берегу. Бабка в воде пихает его под зад. Кабы не раскараваился он так на старости лет, или она была б помоложе, то оба остались бы живы, но сил в бабкиных руках не хватает, чтобы вытолкать своего деда на берег.
Челюсти с двойным рядом зубов вгрызаются ей в живот. Зинаида Михайловна теперь сама кричит от невыносимой боли и под водой бессильно лупит по хищной твари маленьким кулачком.
— Водолаз приедет, Андрюш, пускай и полез. Им за это деньги платят.
— Он с утра едет, доехать не может.
— А куда спешить? Думаешь, живыми их найдут? Про тех, кто на берегу, нужно думать, а не про тех, кто на дне. Сегодня Дубенки, завтра еще кто-то, а потом, не приведи Господь, и в деревню ящеры выйдут. Случалось и такое в старину.
— За то, что идола их украли?
— За то самое. — Власий покачал головой. — Молил я Господа: авось пронесет, да не внял Он мольбам моим. Новолуние нынче было, царю речному в Ящерах не принесли жертвы, и теперь сам царь на кровавую охоту вышел, ни пола, ни возраста не разбирая. Вот ты живешь в Малых Удах, а не думал, где Большие Уды есть?
— Искал на карте как-то.
— Нашел?
Андрей покачал головой.
— В бытность это была большая деревня, хотя и тоже бедная. На реке стояла недалече отсюда, поближе к Ящерам, но не сыщешь ее на нынешней карте, — с этими словами священник тяжело вздохнул.
Кто Дубенков видал, тот не поверит, что могли вдвоем они утонуть, вдобавок еще у самого берега: оба — как поплавки. Да почему кричали оба?
Пока ждали водолаза, Андрей Евстафьев сходил в сарай за сапогами и багром. Прошел до излучины, потом обратно. У Егоркиного камня на обратной дороге его багор уткнулся во что-то мягкое, и сердце на секунду остановилось, но находка оказалась гнилым бревном.
Возвращаясь вдоль берега к причалу, он еще издали приметил черное пятно под старой ивой. Власий был пьян, но не сказать, чтобы сильно.