О суде над Родичами Мордвин, конечно, читал в интернете, да, может быть, и свои у него источники имелись. Александр ждал, что сейчас подпольный торговец стариной спросит о том, как идол попал к ним в руки, но тот не спросил. Видать, не приветствуют в сих кругах праздное любопытство.
Толстый палец лекаря раскрывает потемневшие сморщенные губы и осторожно ощупывает внутренность рта.
— Язык как колода! И губы вон черные!.. Да спустите вы его!
Тощий рыжий пес с широкими, как у гончей, ушами то лает, то воет на цепи у своей будки, и уже совсем охрип. Невзор сам поднимается с колен и шагает к конуре, ловит Кощея за ошейник и расстегивает громоздкий кованый карабин.
Чуть не сбив по пути Доброгоста, который как раз вошел в калитку, пес бросается к молодой хозяйке, тычется мордой, лижет лицо и как будто надеется этим простым собачьим лекарством вернуть ее к жизни. Рядом с матерью на траве лежит тельце ребенка.
— Что это значит, коли губы черные?
— Человек из земли и воды сделан. Если жидкость из тела уходит, то в нем остается одна земля. Оттого и чернеет плоть, когда сохнет, — объясняет знахарь, когда возвращается к собравшимся у амбара людям.
Отступив от остальных, Умила то ли слушает его, то ли нет — на губах застыла мертвенная улыбка. Много лет назад с таким же выражением на лице покойный отец лекаря встречал старейшину Михалапа, когда тот явился к ним в избу, чтобы проявить к старцу последнюю милость.
— А с лицом у Златки что? — говорит старый Доброгост.
Невзор заставляет себя снова посмотреть на ребенка. Волосы у девочки — все в колтунах, и кажутся не золотыми, а пепельно-серыми в пасмурном свете дня. На чумазой щеке лекарь замечает несколько параллельных светлых полосок:
— На рыбочистку похоже. Рана только недавно затянулась.
— Откуда в амбаре рыбочистка? Видать, мать ногтями в темноте поранила, — все так же неподвижно улыбаясь, говорит Умила. Ночная рубаха, в которой она вышла из дому, испачкана кровавой рыбьей слизью.
— Почему в темноте? Свечей, что ль, не носила?
— Ничего она не носила им! — вскрикнула Невзорова жена Цветава. Лицо у ней сделалось такое, что мужу подумалось: сейчас бросится в драку. На всякий случай он приобнял супругу за плечи. — Лыбится еще! Убийца! Зато и колотилась Любавка три дня как ошалелая! — Цветава в объятиях Невзора обернулась к деверю. — Просили тебя, Людмил, сходи погляди!
— Сами бы и сходили.
— Тебя Святовит за главного в общине оставил! А мы — что?
— А вы — соседи. Что теперь виноватых искать?
— Кого искать?! Вон стоит она! — Цветава ткнула рукой в сторону вдовы старейшины, которая уже успела отвернуться, и высматривала что-то или кого-то невидимого возле бревенчатого нужника на дальнем краю двора.
— За убийство изувера наказывают, только если оно было совершено из милосердия, чтобы избавить преступника от лютой казни. Тут не было милосердия. Настрадалась горазд, — терпеливо объяснил Людмил. Своей жене он не позволил бы таким тоном с собой разговаривать, да и невестку бы в другое время на место поставил, но поймал взгляд брата и не захотел ссоры.
— А за Златку не должна ответить она?!
— Про детей ничего старины не говорят. Или не дошло до нас.
— Был бы не чужой ребенок, то, может, дошло бы?!
— А ты не помнишь, сколько лет до Богдана моя Вячеслава здоровым чадом разродиться не могла? Дети есть дети.
На двор зашел Стоян Славич. Поравнявшись с амбаром, старик испуганно поглядел на тела на траве и протянул руку Людмилу, потом Невзору:
— С трупами решили, что делать?
— В реку не положишь Любаву, раз христианка она. Власия, может быть, привезти из монастыря? Пусть отпоет, — сказал лекарь и выжидающе поглядел на Людмила.
— Вот еще! Ради изуверки бензин буду жечь! Снесем в лес обеих волкам на прокорм!
— Да какая она изуверка?! Дурной сон дуре приснился, вот по простоте своей креститься и побежала.
— По старинам изуверство простотой не может быть оправдано: это не татьба и не душегубство. И на тебя, Невзор, она напраслину возвела. Забыл, что ли?
— По простоте и возвела. Спросил бы Святовит, заходил ты к ним, или вон Стоян, Любава и на тебя указала бы, и на Стояна. С испугу налгала, а не со зла. Ты не узнавал, ездили дионисийцы в епархию к своему архимандриту? — добавил он примирительным тоном.
— Не ездили. Да и поедут когда, то думаешь, помощь какую получим? При царях покровительство нам через их монастырь было полезным. А в наши годы какая у Церкви власть? С дионисийских старцев проку давно не стало, а отныне и веры им нет. Платим бражникам за одно молчание. Да только мертвому молчать легче, чем живому. — Людмил бросил взгляд в сторону двух тел на траве. — Как Ящера вернем, свезем в дар обители ведро самогону травленого. Ты, главное, белены завари покрепче, а то у всей братии там желудки луженые.
Лекарь Невзор ничего не ответил на эти слова.
Со стороны бора быстро надвигалась черничная синь. В воздухе свежело. Ему стало зябко в старой футболке, в которой он выбежал из избы.
— У нас сейчас одна надежда, что Дим Саныч разнюхает что.
— Город большой, — осторожно заметил Невзор.