Она вскочила с лавки. Муж поднялся следом за ней. Он кричал и размахивал в воздухе своим оружием, но глаза с сизой поволокой оставались неподвижны. Умила отступила на шаг, прижалась спиной к русской печи, и теплая каменная опора словно придала ей уверенности.
— Думаешь, мне не тошно было глядеть, как ты ее тетешкаешь?! — гневно заговорила она. — От люльки, когда родилась Златка, день и ночь не отходил! Гостинцы мешками вез, куклы сам вырезал! А Божику хоть раз конфету купил?! Как родился он, на руки взять брезговал! То в шахматы сам с собой играть засядешь, то в амбаре дела, то на пристани, то в город до ночи уедешь. Всё детство он тянулся к тебе. А ты замечал его, только когда натворит что. Один только и был разговор, что другой наследник нужен!
— И был бы другой! Я еще тогда понял, что лжешь, когда ты сказала, что в третий раз у Любавки безглавец родился! Четверых детей моих погубила!
— А Любавка твоя — пятого! И Ящера изуверам отдала! Ты, старейшина, и оправдываешь ее!
Святовит уселся обратно на лавку за стол и положил ложку, которую до сих пор сжимал в кулаке. Умила в заляпанной рыбьей кровью ночнушке стояла у печи и не спускала глаз с мужа.
— Тебе самой Любава готова была выдать сообщников своих, татей, а ты и слушать не стала ее, — он говорил теперь глухим и почти спокойным голосом. — Думала только о своей мести.
— Кто бы ни были тати, недалече они Ящера увезли. Так говорят. Воротить можно.
— Локоть тоже недалече, да не укусишь. И детям не видать боле отца своего. В летописи об этом сказано.
— О чем сказано? О том, что будет? — не поняла Умила.
— Там, где я сейчас, летопись обратная: не о прошлом, а о грядущем. И сколько на земле к своей книге старейшины прибавят, столько от ней убудет.
— Всё, что будет, в одной книге записано? — Жена с недоверием посмотрела на него. — Век, небось, не прочтешь.
— Уже прочел. Немного там страниц. И всё огонь да кровь.
Вдруг раздался стук в дверь. Пока она пятилась вдоль печи, муж не отворачивал от нее свое лицо с мертвыми глазами. Из сеней постучали снова, громче и настойчивей.
Она отворила дверь и подвинулась, пропуская гостя в избу. Людмил Асич нащупал на стене выключатель.
Умила обернулась. Мужа не было. На обеденном столе стояла только пустая миска из-под ухи, рядом лежала ложка. Моль бесшумно билась в окно.
Весть была написана у Людмила на лице, мог и не говорить ничего. Но он всё же промолвил, не глядя на нее:
— Святовита убили.
На глазах у вдовы блестели слезы, но не от горя, а из-за яркого света, от которого она отвыкла за много дней.
— Кто? — спросила она.
— Христиане-сокамерники. На крест нательный одному плюнул.
— Случайно, что ли?
— Не случайно. Целовать заставляли. Измывались.
Броситься оземь, биться головой о доски, выть — так дòлжно было ей поступить по старинам, но женок давно уже не сжигали заживо вместе с умершим супругом, и нынче вдовы по-всякому скорбь проявляли. Кто как с мужем жил.
— За телом поедешь?
— Пока нет. Не отдают. Следственные действия проводят, так мне сказали.
Людмил огляделся по сторонам и принюхался. Везде была грязь, особенно на кухонной половине: на полу — рыбные очистки, в раковине — стопка немытой посуды.
— Может, Виданку Невзорову тебе на уборку прислать? Всё равно без дела девка сидит.
— Не нужно девки. Сама справляюсь.
— Крепись.
Людмил еще постоял, потом в знак сочувствия неловко хлопнул вдову по плечу своей увесистой ладонью и взялся за ручку двери.
Не зря она деньги носила репетиторам, да и сама каждый вечер — с учебниками. Поступила на бесплатное, на экономику, по баллам ЕГЭ — третье место на потоке. Даша Парамонова до сих пор не могла в это поверить и поэтому, наверно, радости не чувствовала — только усталость. Теперь бы самое то — отсыпаться до самого первого сентября, но у нее как нервный отходняк начался: уже третью ночь подряд не могла заснуть.
В первый миг она не поняла, что за звук такой со двора, а потом мурашки побежали по коже под майкой, и вспомнился сон накануне. Приснилась ей рыба — столько рыбы, сколько никогда отец за раз не ловил. И не то, чтобы плотва, или окушки с уклеей, а всё лещи. Улов не помещался ни в какую посудину, и пришлось достать из подвала древнее прабабушкино корыто, похожее на гроб, но только с ручками не по бокам, а у ног и в изголовье.
Лещи в корыте уже снули. Родители во сне куда-то делись со двора, и они были вдвоем с Матюхой. Брат затеял чуднýю игру: решил назвать всех рыбин по именам жителей деревни: «Гляди, вот дядя Борис, тетя Надя, дядя Валера Христович, Екатерина Ивановна. — Одну за другой он доставал мертвых рыбин из корыта и представлял старшей сестре. — Валентина Ерофеевна, Никитос, бабушка». Пухлые ладошки были в кровавой слизи. В конце он сунул ей прямо под нос двух жирных лещей: «А это мама с папой!» С этими словами он вдруг заревел. Даша проснулась с колотящимся сердцем.