У самой Цветавки еще до Виданы уродился сын с заячьей губой. Когда в бане Умила вернулась к ней от печи без ребенка, та сначала держалась, а потом кровь на голой руке у нее заметила. В волосы вцепилась, полпрически выдрала, и кричала так, будто кончается.
По-другому у Любавки бывало. Молчала всегда, и только взгляд делался такой, с поволокой что ли, будто утопленница из-под воды на тебя глядит. Троих сыновей в бане оставила. Дети как дети были, не уродики, но только пасынка, а тем более троих, не хотела Умила в дом. Ей и падчерицы шумливой хватало.
Она устала твердить, что пестовать девку надо, а Святовит и слушать не хочет: только гостинцы охапками с города везет. Где нагадит, там мать уберется, а если сломает что, так отец тут же новое купит, благо деньги есть. Каждой дурости умиляться готовы!
Как Умила осталась одна с падчерицей, то хоть на стену лезть. Половину дня стучит по амбару, где мамка закрыта, а вторую — носится как пчелой ужаленная. Сколько раз сказано было: «Не бегай мимо, пока рыбу чищу», — да всё как об стену горох. Опять целую избу чешуи наносила!
— Злата!
Только что на печи была, а теперь не видать. Дверь, не слышала, чтоб открывалась. Под кровать забилась, никак?
— Злата! Сюда поди!
Под кроватью, верно. Еще и забавляться с мачехой вздумала! С одной стороны присядешь — она под другую бежит. Как детеныш звериный на четырех лапах топочет, только что не рычит.
— Вылазь по-доброму!
Умиле пришлось забраться за ней под кровать. Падчерица с дальнего края выскочила — и давай деру. Уже в сенях нагнала, за волосы схватила.
— Не трожь! Папе расскажу!
В руке у хозяйки была рыбочистка, ею по роже наглой и саданула. Визжит как звереныш.
Когда за волосы Умила втащила падчерицу из сеней в кухню, на глаза ей попалась деревянная кадка. Полная, только с утра с колодца воды наносила. Прежде повитуха с одними новорожденными имела дело, и не думала, что в пятилетней может быть столько силы. До мяса, паскудина, руки ей исцарапала!
Кроме головы, еще крест по их христианскому обычаю надо в воду макать, да где ж ей распятие взять? Во имя отца и сына и святаго духа… Смердяго духа! Тухляго духа! Отчего хохочет Умила, и сама не поймет. Смолоду так весело не бывало. Пузырьки из кадки перестали. Думала, что готова уже новообращенная, но не додержала малость. Когда она отпускает ее голову, падчерица падает на пол и сначала несколько раз молча разевает рот, как рыба, вытащенная на берег, потом долго кашляет. Из носу и со рта льется вода. Чаю воскресения мертвых.
Бормочет что-то. Мачехе пришлось наклониться к самому полу, чтобы расслышать ее. К мамке хочешь? Пойдем! Жалко, что ль! Умила ставит ее на ноги силой.
Любавке она перестала носить свечи с тех пор, как мужа посадили в тюрьму, и, когда открывает амбар, узница на карачках долго щурится из темноты, не может привыкнуть к свету. Внутри — что у пьяницы в темнице, на пол ступить негде: всё кости рыбьи да чешуя. У самой — ночнуха в нечистотах. Смердит.
Златку приводить в амбар Святовитом было не велено. Когда спустя много дней разлуки Любавка увидела дочь, ее чумазая рожа осветилась радостью, но так же и потухла.
— Злата к тебе попросилась сидеть. Встречай.
Хоть и дура, а поняла. С карачек поднялась на колени. По-христиански сложила у груди грязные руки:
— Умила! Милая! Пощади! Всё, как есть, поведаю!
— Что поведаешь?! Как сына мне воротить?!
По лицу младшей женки старшая поняла, что та сейчас бросится на нее, и в последний миг успела зашвырнуть изуверское отродье через порог и запереть амбар. Пленница изнутри заколотилась так, что, подумалось: дверь с петель снесет. Кощей залаял. Через улицу за забором его лай подхватили Невзоровы псы.
На вид отец Александр дал бы Мордвину, скупщику краденого, чуть за пятьдесят, но мог и ошибиться в большую сторону. Черная рубашка в продольную полоску была заправлена у бывшего поисковика в камуфляжные штаны и обтягивала круглый, как арбуз, живот. Росту он был немного выше среднего, хотя сутулый, как почти все полные люди, с короткой армейской стрижкой и тонкими усиками на лоснящемся жирном лице.
Вместе со священником Мордвин тяжело поднимался в солдатских берцах по деревянным ступеням на галерею братского корпуса. Когда они оказались перед нужной кельей, Александр без стука по-хозяйски потянул дверь за ручку.
На белой стене в келье висел почерневший от древности список с Рублевской «Троицы». Нектарий на коленях перед иконой бубнил молитву. Только договорив последние слова, он поднялся и шагнул навстречу гостям. Александр протянул руку для поцелуя и мысленно поморщился, когда к тыльной стороне его ладони прикоснулся горячий сухой рот.
В первые дни после пожара у Евстафьева он ожидал, что полиция вот-вот явится за Нектарием, а может, и за ними обоими. Но всё было тихо. Погорелец, перебравшийся в город, теперь даже «ВКонтакте» не бывал. Видать, напуган до смерти, так что и до денег не стало интереса. На всё промысел Божий. Как для богача бедность, так и для бедняка богатство — погибель, а Евстафьев к своей бедности вдобавок еще и пьяница.