— Че-эс, — пояснил Расулов.
— Они сами ничего решить не могут. Третий день совещаются с Москвой.
Их Выбутский погост Андрей Евстафьев любил. В детстве на Троицу, бывало, как в гости к родителям приходишь. На столике скатерть нарядную расстелют, бутерброды, компот, лимонад, рюмочки. Машка поплачет, но не горько, а так, как бывает, когда после долгой разлуки родного человека встречаешь.
Сначала Андрей с взрослыми стоял, потом уходил с дружком своим Серегой Ершовым. Старухи на погосте шуметь запрещали, и они тихонько бродили между могилок, не мешали покойникам. Взрослые после того, как родителей и деда с бабкой помянут, к другим бабке с дедом переходили, а потом к прадедам. Всё шло по распорядку.
Городское кладбище Орлецы — само по размеру как город, и такое же шумное: народ голосит, транспорт сигналит. Там он был дважды: в первый раз на похоронах Сереги Ершова, который уехал в старших классах с отцом и матерью в Псков, и там разбился на чужом мотоцикле, а во второй раз — на его же сороковинах. Когда сказали, что малоудских жертв будут хоронить в Пскове, то Андрей сразу вспомнил про Орлецы, но от Аньки узнал, что те уже два года, как закрыты для погребений.
Стариков Хомутовых дочка забрала в Печоры, Прилуцких — старший сын в Москву на кремацию, а остальных положили в Белом Мху — так называлось новое муниципальное кладбище. Несмотря на название, не было на нем ни мха, ни деревьев, а один только бледный мертвый песок, как на речном берегу. Стоя над разверстыми могилами, Андрей подумал о том, что это и правда берег реки — великой и вечной.
Есть такое слово «родина», но только слово и есть, а самой родины больше нет. Когда-то было село, потом стала деревня, а теперь — селище. Погибли люди на своей земле, а упокоились в чужой. Лучше так или наоборот? Бог знает, не спросишь у них. Четырнадцать ям в песке выкопали на общем участке с черной оградкой — низкой, по колено, как теперь в городе ставят.
Из церкви Александра Невского на кладбище живых приехало не намного больше, чем мертвецов: городские дети, несколько родственников, да еще из соседнего Бабаева Гришка-рыбак был вместе с двумя сыновьями. Андрей вместе с ними от катафалков до могилы носил гробы: бабку Сердобину, которую опознали за два дня до похорон, Ерофеевну, ее маленького Никитку, зятя. При жизни Геннадий центнер с малым весил, а гроб со скелетом как пустой был: не нужно было четверых мужиков — Андрюха в одиночку охапкой доволок бы его.
Столовой для поминок снимать не стали, разложили еду на могилах, составили бутылки. За трезвенника вместо Генки теперь был Андрей: поднимал, не чокаясь, кружку с компотом и закусывал пирожком. Про кутью забыли. Всегда старухи за это отвечали, а тут не осталось ни одной. Так и должно быть, что молодые стариков хоронят, но не всех же зараз. Молодежи погибшей тоже было немало, да и детей, которых оплакать некому, потому что кости родителей вместе с их костями в землю кладут.
Он ждал, что после поминок ему приснится Машка, но приснились те же поминки: пыльные, душные и почти без слез. Дочки с невестками судачили сначала о ящерах, потом о своем, мужики молча утирали пот со лбов, и только внук бабушки Горбуновой — самому уже под полтинник, — выпивши, полез к Дашке с расспросами, пока Андрюха не отвел его под руку.
Во сне всё было так же, как на кладбище, только Андрей пил не компот, а вместе со всеми водку, которая была отчего-то на вкус соленой, как слезы. Всё пил, пил, и не хмелел. А потом вспомнил, что сестре в последний раз, как видел ее живой, поклялся завязать. Застыдился и проснулся.
Естественно, Андрей алкоголиком себя не считал и не думал, что у него есть какая-то зависимость. Был уверен: просто перестанет — и всё. Но каждую ночь в квартире на Завеличье ему снился алкоголь. Все подряд выпить предлагали, и один раз даже племяш Матюха с литрухой самогона за ним бегал: «Дядь, попробуй! Как лимонадик!» Возвращался в явь Андрей с какой-то холодящей пустотой в животе.
Своей Аньке он обещал то же самое, когда наутро после пожара приехал к ней из Малых Удов с вещами. Вещи все уместились в одолженном у Генки рюкзаке. Он сложил туда свечи зажигания, еще кое-что из запчастей по мелочи и одежду, что в ночь осталась сушиться на веревке: две футболки, джинсы, майки и несколько заставших еще нормальную семейную жизнь семейных трусов.
Вечером накануне пожара он вернулся домой из Ольгинской церкви в таком волнении, что кошелек с правами забыл забрать в избу из бардачка в салоне. Это их спасло. Остальные документы сгорели. Третью неделю Андрей ходил то в пенсионный, то в паспортный стол, то в миграционную, но на руках пока были одни справки.