Черную осеннюю куртку Сабанеев опознал по неприметному, но редкому лейблу на груди. Иван взял ее из рук криминалиста и прощупал карманы. Во внутреннем обнаружился новенький паспорт с фотографией мужчины в полосатой рубашке с русой шевелюрой и затяжной небритостью на лице на имя Евстафьева Андрея Сергеевича 1991 года рождения. Страницы в документе склеились от засохшей крови.
Мертвая болотная вода чернела среди желтых деревьев и кустов ольхи. Чем глубже в чащу, тем чаще Сабанееву приходилось прыгать с кочки на кочку, чтобы не замочить ног. Наконец впереди показалось маленькое лесное озерцо со светлой водой, и рядом с ним — холм, на котором стояло вытянутое здание наподобие барака с железной трубой. Стены были обшиты заплесневелыми ДСП, и в местах, где плиты отвалились, залатаны свежей фанерой. Одно из окон было заколочено досками, из другого сочился неровный желтый свет. У входа гнила куча поленьев.
За дверью скита открылось сумрачное помещение с низким потолком и длинным столом, за которым сидело человек десять в черных рясах. На столе стояли бутылки вина и старый медный подсвечник с тремя горящими свечами. Монахи за столом о чем-то спокойно беседовали между собой, но, когда Сабанеев вошел, разом замолчали. Несколько пар глаз с тревогой уставилось на гостя.
Настоятеля Иван опознал по массивному медному кресту на груди. Это был колоритный мужчина лет пятидесяти пяти, долговязый и широкий в плечах. Единственный среди застольщиков он не имел бороды, но ее отсутствие возмещали пышные усы, торчащие во все стороны.
Когда Иван представился, игумен встал со стаканом вина в руке и пьяно качнулся. Его голова с ежиком седоватых волос только чуть не доставала до низкого потолка.
— Спаси Господь! — провозгласил он и поднял в сторону лейтенанта вино, при этом выразительно подмигнув.
По правую руку от главы маленького монастыря сидел пьяница на несколько лет моложе его, в очках, с бородкой и с довольно интеллигентным лицом. Так, пожалуй, мог бы выглядеть писатель Чехов, если бы излечился от туберкулеза в своем Шварцвальде, но за время лечения спился от курортной тоски и безделья.
— Кагорчика? — предложил он.
— Я за рулем.
Монах не стал настаивать. Настоятель тем временем выпил вино, шумно уселся за стол и забормотал молитву, при этом быстро и усердно крестясь. Расстегнув клетчатое пальто и сняв кепку, Иван без приглашения занял ближайший свободный табурет.
Интеллигентный монах в очках поднялся и вышел в соседнюю комнату, откуда вернулся с блюдом из одноразового набора для пикников. На блюде лежали бутерброды с обветренной вареной колбасой и крупные соленые огурцы, на одном из которых Иван разглядел плесень.
— Раз выпить с нами не хотите, так хоть покушайте. Не побрезгуйте.
Сабанеев побрезговал. Усатый настоятель заметил выражение на его лице и сказал с упреком:
— Не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит.
Иван еще раз поглядел на ассорти малоаппетитных закусок и объявил, что разыскивает отца Власия, который служил в церкви в погибших Малых Удах.
С места у железной печи напротив игумена привстал мужчина с волосами, стриженными в каре, и жидкой неухоженной бородой и тихо произнес:
— Пред вами он.
На шнурке на груди у него висел наперсный крест, также медный и без инкрустаций, как и у настоятеля скита, но раза в два меньше. Сабанеев положил на стол папку-дипломат и расстегнул молнию.
— Передали фотографии, значит? — еле слышно пробормотал малоудский священник. В пьяной комнате повисла тишина.
Вместо упомянутых неизвестных фотографий Иван Сабанеев достал из папки исписанный от руки листок и протянул через стол:
— К нам в уголовный розыск в сентябре принес заявление Евстафьев, рыбак из Малых Удов. В устном объяснении ссылался на вас.
Власий пробежал глазами по бумаге и осенил грудь крестом:
— Упокой Господи! Вчера только Анька, жена его, позвонила и рассказала.
Сабанеев помолчал вместе со святым отцом, а потом спросил про фотографии.
— Коли не видали их, то и не надо, — отмахнулся Власий.
Лейтенант продолжал настаивать, и в конце концов приходскому священнику пришлось рассказать про шантаж.
— Почему вы в полицию не сообщили сразу? — упрекнул Сабанеев.
— Сказали: если с этими фотографиями пойду куда-либо, то еще хуже будет.
— Естественно. Все шантажисты так говорят.
Власий виновато потупил взор.
— Всякий на словах рассудительный, пока дело его не касается, — вступился за него усатый настоятель. — Вон в епархии наш батюшка Фотий тоже пенял: надо, мол, было к нему немедля ехать, уладил бы всё. Да послушали бы мы, что сам высокопреподобие сказал, приключись с ним такая беда.
— Значит, ваше церковное начальство знает о жертвоприношениях в Ящерах? — спросил Иван.
С игумена он снова перевел взгляд на отца Власия. Оба молчали. За них двоих ответил похожий на Чехова монах, который успел представиться диаконом Макарием:
— Группа лиц, скажем так, в местном клире об этом некоторое представление имеет. В советское время в епархии учредили отдел по межконфессиональным отношениям. Архимандрит Фотий нынче его возглавляет.