Мой Сотрапезник поднял бокал. Давайте поднимем тост, предложил он. Согласен, ответил я, за что будем пить? За следующий век, сказал он, по-моему, вам это необходимо, двадцатый был моим веком, у меня с ним все сложилось, а вот что ожидает вас в следующем веке, никто не знает. Вас – это кого? – спросил я. Вас всех, живущих сейчас, на исходе века. У нас и без того уже куча проблем, сказал я, выпьем за их разрешение. Я еще хотел выпить за саудозизм, сказал мой Сотрапезник, снова поднимая бокал, за нашу самобытность, я испытываю ностальгию по саудозизму, отправленному к праотцам, нет больше саудаде[23], эта страна становится до ужаса европейской. Вы тоже европеец, вы самый большой европеец литературы двадцатого века, простите, и уж по этому поводу вы могли бы как-нибудь промолчать. Так ведь я ни разу не выезжал из Лиссабона, ни разу не бывал за пределами Португалии, да, Европа меня привлекала, но только как концепция, в ментальном плане, вместо себя я посылал в Европу других: одного приятеля в Лондон, другого – в Париж, сам я сидел в тишине и спокойствии в доме моей тетушки. Неплохо устроились, прокомментировал я. Да, отозвался он, возможно, я был малодушный, вы понимаете, о чем я? но позвольте вам заметить, что из малодушия родились самые храбрые страницы нашего века, вспомните хотя бы того чехословацкого писателя, писавшего на немецком, не могу припомнить его имя, вам не кажется, что он написал страницы исключительной храбрости? Кафка, сказал я, его звали Кафка. Да, он самый, сказал мой Сотрапезник, он ведь тоже был малодушный. Он отпил глоток кола́риша и продолжил: его дневник насквозь пронизан нотой малодушия, но сколько же надо иметь храбрости, чтобы написать такую чудесную книгу, представляете? ту книгу о чувстве вины. «Процесс»? – спросил я, должно быть, это «Процесс». Да, это она, самая храбрая книга нашего века, он осмеливается утверждать, что все мы виновные. Виновные в чем? – спросил я. Как в чем? – сказал он, может, в том, что родились, и виновны за все, что случилось потом.
Мариязинья подошел с ослепительной улыбкой, пудра на его лице понемногу начала скатываться в комочки от жары и пота, но он не терял игривого выражения лица. Итак, caballeros, сказал он, сейчас я вам расскажу сегодняшнее меню, оно поэтическое, ибо nouvelle cuisine[24] требует поэзии, для начала суп «Любовь до потери пульса» и салат «Ферна́н Ме́ндеш Пи́нту»[25], что скажете? Названия колоритные, заметил я, вас не затруднит объяснить получше? Так и быть, сказал Мариязинья, «Любовь до потери пульса» – это суп из кинзы, с большим количеством кинзы и птичьих потрохов, салат «Фернан Мендеш Пинту» – экзотическая штучка, авокадо, раки и пророщенная соя. Am I also to blame for the nouvelle cuisine? – сказал мой Сотрапезник, I’m not responsible for those horrible names[26]. Действительно, nouvelle cuisine – это отдельно взятый ужас, вы правы. Ваш друг разговаривает только по-английски? – спросил Мариязинья, господи, какая зануда. Что у вас дальше? – спросил я, что после супа? Итак, сказал Мариязинья, дайте подумать, есть «трагико-морской окунь», «интерсекционистская камбала», «угри по-дельфиньи» из лагуны Гафейра и треска по рецепту «издевательство и клевета». Мой Сотрапезник вскинул бровь и прошептал мне: ask him how the sole is cooked[27]. Я спросил, и Мариязинья принял вдохновенный вид. Она фарширована ветчиной, сказал он, поэтому она интерсекционистская, ни рыба ни мясо. Мой Сотрапезник иронически улыбнулся и согласно кивнул. А как приготовлены «угри по-дельфиньи»? – спросил я. В собственном соку, ответил Мариязинья, это наше фирменное блюдо. А как делается сок, можно спросить? Запросто, сказал Мариязинья, представляете рыбный суп, да? тогда вы поймете, что их сок – это сок, полученный методом варки угрей с добавлением жира угрей, соли и уксуса, это основа, ею поливают угрей на сковородке и доводят до кипения, практически так же готовят угрей и в Муртозе, но только у нас поэтичнее и тоньше, поэтому мы их называем «угри по-дельфиньи». Но лагуны Гафейра не существует, сказал я, это вымышленное, литературное место. Представьте, как меня это волнует, сказал Мариязинья, в Португалии полно лагун, рано или поздно сыщется и Гафейра. Тогда мне угрей, но только полпорции, для пробы, чтобы составить представление.
