Одеваясь и причесываясь, Мария, хоть и запомнила совет Фреды, старалась в то же время не слишком медлить. Она пыталась избавиться от зловещего впечатления, которое оставил в душе неприятный сон. Лучше уж вспомнить, как было вчера, на спектакле «Принцесса Турандот». Успех она имела небывалый. Да что там успех? Это был настоящий триумф. Да. В конце концов судьба оказалась благосклонной к ней, но и это служило поводом для вечного беспокойства. Порой ее охватывал смутный, неосознанный страх, казалось, настанет день и с нею что-то случится, и все эти аплодисменты, цветы, улыбки, поклонение публики исчезнут как сон. Или же… Но лучше не думать об этом. Да, да. Думать только о том, что несет сегодняшний день. Дрезденская опера, директор которой Буш сразу же после дебюта подписал с ней контракт на четыре года, находилась сейчас на гастролях, не таких уж долгих, кстати, всего на несколько дней, в Берлине. В городе ее студенческих лет. Они ставили оперу Рихарда Штрауса «Любовь Данаи», «Чио-Чио-Сан» и «Джанни Скикки». А вот теперь и «Принцессу Турандот».
Ей сообщили, что в зале находится цвет артистического мира Берлина: Эмиль Яннингс и Аста Нильсен, Фриц Ланг и Марлен Дитрих, Георг Пабс, Конрад Вейдт. Полубоги, которых она видела только на экранах кинематографа: «Анна Болейн» и «Метрополис», «Голубой ангел» и «Доктор Калигари», «Трехгрошовая опера» и «Завещание доктора Мабузе» — фильмы, которые совсем еще недавно были ее единственным утешением. Однако истинную радость доставило ей присутствие старых друзей, приятелей и покровителей: Сандро Моисси, Макса Рейнхардта с его милейшей женой Еленой Тимиг, Эрнста Буша. Вилли Форст снимал новый фильм в павильонах студии УФА и пришел в сопровождении молодого австрийца, у которого тоже была незначительная роль в этом фильме. Юноша крепко пожал ей руку, скорее дернул ее, точно какому-нибудь товарищу по лицею, с которым встретился после долгих лет разлуки, и пристально посмотрел полными восхищения глазами. Он казался несколько бледным, но черты лица были тонкие, а мягкие каштановые волосы слегка кудрявились. Ах, этот открытый и столь дерзкий взгляд! Мария сначала не очень-то обратила на него внимание, занятая разговором с другими гостями, — старые друзья хвалили ее, высказывали восхищение. Но она сразу же заметила что-то новое, доселе незнакомое в их манере держаться. Все они казались чем-то обеспокоенными, словно бы что-то скрывали или чего-то боялись.
— Ах, фройляйн Мария! — принося поздравления, сказал ей Макс Рейнхардт. — Как я завидую Фрицу. Открыл одну из жемчужин, которые попадаются всего лишь два-три раза в столетие. Как жаль, как жаль, что наступают такие трудные времена.
Мария почувствовала легкий озноб, пронесшийся холодной волной по телу.
— Думаете, все так плохо?
— Очень, очень плохо, дорогая. Боюсь, что вскоре у нас не будет возможности переживать такие счастливые вечера, как сегодня.
Великий мастер, этот всемогущий ослепительный король сцены, был подавлен, лишился обычной уверенности и величия.
Моисси, с его мягким, но явно опечаленным взглядом глубоко посаженных глаз — точно такой же потерянный взгляд был у его князя Мышкина, подошел и укоризненно сказал Рейнхардту:
— Зачем портишь вечер девушке? Кто знает, может, все они — только призраки, фантомы.
— К сожалению, не фантомы. В нашей стране побеждает фашизм. Но ты прав: не будем раньше срока сокрушаться. Времени на это впереди будет достаточно.
Слова друзей, их явно подавленное настроение еще больше увеличили беспокойство и озабоченность Марии. Как всегда, легла она поздно, однако долго не могла уснуть. Но много раз, перед тем как уснуть, ловила себя на том, что из множества лиц, мелькавших перед глазами в этот вечер, выделяет бледное-бледное лицо юноши с настойчивым энергичным взглядом. Как назвал его Форст, когда знакомил? Дейсел? Дессел? Дисл. Да, да, Густав Дисл. Ну и что же из этого следует?
В конце концов она вышла в небольшую гостиную, где старые приятели Буш и Рихард Штраус допивали кофе. А ей казалось, что одевалась она целую вечность! Оказывается, все еще не может привыкнуть к этой светской жизни, где все происходит степенно, с достоинством, даже манерно.
— Ага! Вот наконец и наша молодая знаменитость собственной персоной, — сказал Штраус и, утерев сильно надушенным белоснежным платком усы, поцеловал ей руку. — Новый идол Берлина, как пишут сегодняшние газеты. Полюбуйтесь, пожалуйста.
И протянул ворох газет, на первых полосах которых были ее фотографии в роли эксцентричной и жестокой Турандот, а также снимки сцен из спектакля. Была даже ее уборная, заваленная корзинами цветов.
— Брось их, — сказал Буш, указывая на газеты. — Пора привыкнуть и не придавать значения. Цена этим похвалам невелика. Не удивляйся и, главное, не пугайся, если завтра-послезавтра напишут нечто противоположное. И не огорчайся, когда начнут втаптывать в грязь. Это тоже бывает, но все привыкают… Обсудим предстоящие гастроли. Итак, берем твою «Молчаливую женщину», Рихард.
