Так что же делать? Как можно жить в подобной атмосфере? Трудно даже представить. Макс Рейнхардт, Моисси, Бруно Вальтер, конечно, уедут. И их, прославленных, авторитетных, всюду примут с распростертыми объятиями. Уже уехал в Америку Фриц Ланг. Его же жена, и не только жена — товарищ по работе, они столько фильмов сняли вместе — отказалась от него. Господи, что творится в мире? И что остается делать ей, чужестранке, еще, по сути, начинающей певице? «Нужно убегать! — внезапно пронеслась в голове четкая и ясная мысль. — Убегать. Но куда? И как будет с контрактом? Срок истекает только через шесть месяцев. Нужно поговорить с Бушем. Прямо сейчас, не откладывая. Но я, кажется, совсем теряю голову. Уже давно за полночь, и Буш к тому же в Дрездене. Даже позвонить в такое время неудобно. К тому же, говорят, телефоны прослушиваются…»
Она стала рассеянно бродить по комнате, прячась в тени мебели. «Но есть еще Рихард Штраус. Как я могла забыть о нем? Он может спасти. Поскольку авторитетная личность в этой стране. Поскольку немец, в конце концов. Пусть вмещается. Чтоб оставили в покое. Ничего другого мне не надо. Итак, решено. Завтра утром нанесу ему визит».
Штраус принял ее с обычной благосклонностью. Удивился, что встречает ее в столице. Почему не позвонила заранее, не предупредила о приезде? Он поехал бы за ней на вокзал. Однако Мария заметила, что за всеми этими любезностями маэстро скрывается напряжение, беспокойство, быть может, злость. Подумалось, что пришла не вовремя, и тем не менее решилась все рассказать. Композитор слушал ее, все более хмурясь, когда ж она кончила, надолго замолчал.
— Дорогое, славное существо. Я унижен и до глубины души оскорблен, что именно в моей стране, слывущей колыбелью поэзии и музыки, вам нанесен такой удар. И в то же время чувствую себя полностью беспомощным. Хочу известить, что несколько дней назад мне дали отставку с поста председателя имперской музыкальной палаты Берлина. Ничего не остается, как уехать в Хармиш и коротать там оставшиеся дни. Я слишком стар, чтоб разобраться во всем, что происходит. Чтоб разобраться… Что касается попыток борьбы… М-да… В вашем же случае… С большим огорчением вынужден посоветовать вам как можно скорее оставить Германию. У вас есть заграничный паспорт?
— Конечно. Ведь приходится часто гастролировать.
— Воспользуйтесь им, пока не поздно. Только куда вы уедете? Есть на примете подходящее место?
Мария подавленно молчала.
— Уезжайте в Вену. Да, да. В Вену. Потом будет видно. Я передам через вас рекомендательное письмо в дирекцию театра. Хотя они и так хорошо вас знают и с радостью встретят и примут. Да, да. Это мысль.
В самом деле, удачная мысль. Мария сразу вспомнила фрау Инге, ее пансион…
— Глубоко вам признательна, маэстро. Искренне и глубоко признательна…
…Мария вздрогнула. Она произнесла эти слова вслух. Соседи с любопытством оглянулись, но и на этот раз поняли ее. Возможно, реплика относилась к мастерству режиссера, который сделал всех их соучастниками столь грандиозного представления. Утренний свет, пока еще зыбкий и холодный, стал разливаться над старинными зданиями, над древними кривыми улочками, заполненными машинами со всех концов континента. Генеральная репетиция «Фауста» подошла к концу. В городе с тем же наименованием гаснет свет. Бледные от бессонницы лица, фигуры, несколько громоздкие из-за теплой одежды, медленно расходятся, переговариваясь на самых разных языках, причем непременно тихими голосами, будто при выходе из церкви.
Одна из таких укутанных в плотные одежды фигур — торчит только нос — осторожно касается ее плеча.
— Не правда ли, фройляйн, все было просто фантастически?
То была изнеженная, вечно сюсюкающая сестра Марлен Дитрих. Они жили в одной гостинице и часто встречались за завтраком, за ужином, в ресторане или в холле.
Мария промолчала, только утвердительно кивнула головой. Внимание ее все время раздваивалось. Одной частью сознания она слышала слегка сюсюкающий, капризный голос девушки, которой Маргарита все же не понравилась — была, видите ли, слишком старомодной, в то время как другой витала где-то далеко-далеко. Мысли все еще не могли вырваться из запутанной сети прошлого.
Буш, как всегда, был добр и любезен. Сразу же понял ее и как мог облегчил отъезд. Устроил выступления в «Ла Скала». Антонио Кортес, знаменитый тенор, нуждался в партнерше для «Манон». Тот самый волшебник Кортес, который и покорил и напугал ее когда-то в Париже. Бушу не составляло особого труда устроить поездку. Союз, образовавшийся между двумя фашистскими государствами, требовал и более интенсивного культурного обмена.
— А оттуда поедете прямо в Вену. Рихард прав. Примут в Вене хорошо. Ведь произвели на них колоссальное впечатление в прошлом году. Единственное, о чем я глубоко сожалею, это то, что расстаемся. Но постараюсь выбраться в Вену, повидаться.
