Вена в самом деле прекрасно встретила ее, тем более что приехала она из знаменитого «Ла Скала». Было ощущение, будто вернулась домой, хотя фрау Инге больше не обращалась к ней со словами «Liebling kleine»[46] — говорила «gnädige Frau»[47] и даже выразила сомнение, к лицу ли столь известной певице останавливаться в ее скромном пансионе, в то время как в глазах ее читалась жаркая просьба все же остаться, ради бога, остаться. И едва Мария заверила ее, что только здесь будет чувствовать себя полностью счастливой и спокойной, принялась отдавать распоряжения. На этот раз Марии предоставили целые апартаменты из двух комнат и ванной. Были сменены на новые гардины и покрывала. Ева, Йозеф и все другие получили строгие указания не только относительно Марии, но и Фреды, помещенной в мансарде.
— Ах, Берти, мальчик мой! Кто бы мог подумать? — обращалась она вечером в своей спальне к стоявшей у изголовья фотографии ребенка, который, очевидно, давно уже ребенком не был. — Такой невиданный успех! Но она его заслужила. Можешь мне поверить: заслужила!
Затем пришло приглашение на Зальцбургский фестиваль, проводившийся на родине Моцарта, и это приглашение, казалось, подвело черту под ее зыбким, тревожным прошлым…
— Но вы же спите прямо на ногах! — услышала она слегка раздраженный голос спутницы. — Даже не слышите, о чем говорю! И в общем, правильно! В постель. Немедленно в постель. Даже одна бессонная ночь на пользу нам, артистам, не идет…
Мужчина за стойкой отеля, со слипающимися от сна глазами, встретил их с исключительной любезностью и подчеркнутым почтением перед лицом знаменитых постояльцев.
— О, о, мадам! Ах, майн герр! Экскьюз ми, мисс. Ваш ключ, синьорита.
Марии он сказал:
— Позвольте сообщить, госпожа. На ваше имя телеграмма. Принесли сразу после полуночи, но мы не осмелились вас побеспокоить…
Мария вздрогнула. Телеграмма? Кому понадобилось телеграфировать ей сюда? Фрау Инге? Но почему? Вырубов? Ведь он… А если обычная поздравительная телеграмма? Например, от Густава! А что особенного? Обычный дружеский жест.
Нетерпеливо, дрожащими руками развернула она бланк. И вначале ничего не поняла. Слишком много слов было искажено. «Нинел при смерти. Если ложешь, пруезжай. Ждем. Мама».
Нинел? Что еще за Нинел? И что значит: «ложешь»?
Она стала растерянно вертеть в руках бумажку. Потом еще раз внимательно перечла текст. Адрес — ее. Пришла телеграмма из Кишинева, но была переправлена из Вены. И вдруг ощутила, как острая боль охватила все ее существо. Речь идет об Ионеле! При смерти Ионел!!!
С побледневшим лицом и блуждающим взглядом пробежала она через холл и стала подниматься по лестнице. Постояльцы, эти корректные, сдержанные господа и с детства вышколенные дамы, провожали ее полными недоумения глазами. Как только можно терять самообладание в общественном месте!
Мария постучала кулаком в дверь Фреды. Девушка давно уже встала и, одетая, ждала ее.
— Фреда, Фреда, — горестно выкрикнула она. — Мне нужно уезжать! Немедленно уезжать. Прочти телеграмму. Хотя нет, ты же ничего не поймешь. Я и сама скорее все почувствовала, чем поняла. Значит, так. В Вене все в порядке. Театр сезон еще не открывает. Но наш отдых в Каринтии отменяется. Я еду домой, Фреда, в Кишинев. Умирает мой братик, совсем ребенок. И даже ни разу не написали, что он болеет! Посылала бы больше денег. Чтоб хватило на доктора. Где тут мой плащ? Сходи к господину Бруно Вальтеру и попроси от моего имени прощения, что не смогу присутствовать на закрытии фестиваля. Подожди, лучше напишу ему несколько строк.
Перепуганная Фреда принялась плакать.
— Aber das ist… Боже мой, госпожа, — наученная фрау Инге, она говорила ей «госпожа», — боже мой, какое несчастье! Но как вы можете уехать одна? Что будете делать без меня? Я отправлюсь с вами.
— Нет, нет, Фреда. Оставайся здесь. Там, куда я еду, в твоих услугах нужды не будет. Оставайся здесь и сделай все, о чем прошу. Затем уезжай в Вену и жди меня дома. Сказать точно, когда вернусь, пока не могу.
Багаж был уложен. Нужно сесть в первый же поезд, отправляющийся на юго-восток. Пока до Бухареста. И потом уже на другой — до Кишинева. Ах, сколько раз ей хотелось поехать туда! Но каждый раз что-то мешало. Репетиции, премьеры, гастроли. Всегда хотелось, чтоб было хоть немного более свободного времени. Побродить по магазинам, выбрать подарки — и поехать. И чтобы медленно, спокойно, не торопясь. Не получалось! И сейчас вот уезжает без всякой радости, с пустыми руками.
Город кажется пустынным и тихим. Туристы еще спят в своих элегантных номерах. В утренней тишине колокола многочисленных церквей, которые еще несколько дней назад звучали так празднично — ведь извещали об открытии фестиваля, — сейчас бьют грустно, печально, обреченно. Так, как и у нее на сердце.
