Что касается спектакля, то все было именно так, как она и представляла в сладостном ожидании, начавшемся еще тогда, когда она впервые увидела билеты, и которое не проходило, наверное, даже во сне. Все было изумительно, начиная с ослепительно сверкающих люстр, мягких ковров под ногами и кончая сценой, занавес которой, пока еще таинственно скрывающий пленительную, загадочную неизвестность, заставил ее вздрогнуть от нетерпения, — или, может, просто все это определялось необъяснимым чувством страха, внезапно овладевшим ею. Однако то, что последовало после того, как под волшебные звуки музыки занавес стал медленно, торжественно подниматься и откуда-то из глубины сцены появилась божественная Липковская, голос которой заполнил зал, проникая в сердце каждого из собравшихся, — это мгновение превзошло все, что Мария могла себе представить. Ей удалось только задержаться на мысли, что по сравнению с действительностью мечты оказались бледной фантазией, когда исчезло все окружавшее ее. Стал невидимым, отдалившись куда-то в немыслимые дали, белый зал с позолоченными, как в церкви, колоннами. Поблекли и исчезли из памяти наряды дам, которые еще несколько мгновений назад приводили ее в такой восторг. Она забыла и мать, и отца, и Лялю, оставшуюся дома, забыла даже Тали, хоть та и сидела рядом с ней, и оказалась словно бы одна на свете, маленькая, притихшая в своем кресле, с жадно устремленным на сцену взглядом и оглушенная накатывающейся на нее лавиной звуков. Она боялась даже пошевелиться, следя за происходящим на сцене, хотя сказать с уверенностью, что действительно следила за развитием действия, нельзя было. Уносясь вслед за сладостными звуками музыки, с напряжением всматриваясь в каждый жест актеров, следя за выражением лица каждого из них, вслушиваясь в их сильные и вместе с тем такие трогательные голоса, наполнявшие душу томительным восторгом, от которого в какие-то мгновения наслаждение переходило в боль, Мария на самом деле не столь уж внимательно вдумывалась в смысл происходящего на сцене. Поэтому в антракте, увидев на глазах соседей слезы, даже слегка смутилась. Что до нее, то она испытывала только счастье, одно лишь счастье. Невиданное, никогда не испытанное счастье заполняло все ее существо, хотя порой сквозь него и прорывались слабым эхом отзвуки боли. Но кто знает, быть может, боль являлась составной частью этого великого, доселе неизведанного счастья?
Тали между тем особого восторга, казалось, не испытывала. Не слишком всматриваясь в происходящее на сцене, она ерзала в кресле, напрасно пытаясь отыскать поблизости знакомое лицо. Но здесь, в скромном уголке зала, где были их места, заменявшем то, что в обычных театрах называлось галеркой, шансов встретить подругу по лицею княгини Дадиани или кого-либо из знакомых родителей было очень мало.
— Что с тобой происходит? — с легким раздражением спросила она Марию. — Прямо в каменный столб превратилась, будто та принцесса из сказки. Ничего не видишь, не слышишь вокруг себя. Я толкала тебя, спрашивала, а ты…
— Спрашивала? — Мария была в полном недоумении. — Хотя да, ты права. Я в самом деле ничего не слышала. О чем ты хотела спросить?
— Сейчас уже не припомню… Но было что-то интересное.
— Может быть, — все еще во власти своих мыслей, проговорила Мария. — Тали! — спустя какое-то время дрожащим от волнения голосом произнесла она и крепче сжала локоть подруги. — Как ты думаешь, Тали: я тоже смогу когда-нибудь так хорошо петь?
В глазах Тали пробежал легкий испуг.
— Муха, — прошептала она. — Ты хочешь петь, как госпожа Липковская?
— Да, Тали, хочу!
Тали встряхнула золотистыми кудряшками. Замешательство ее тут же прошло.
— Ты, Муха, будешь петь еще лучше!
— Ах, Тали, не издевайся. Я говорю серьезно.
— Я тоже.
— Тогда скажи: если веришь в это, то почему?
— Не знаю… И все же верю: так будет…
Мария снова впала в задумчивость, которая теперь уже окончательно охватила ее.
