Съемочная группа высадилась в Барселоне. Прибыли они из Генуи, проделав путешествие по Средиземному морю, лазурь которого давно уже не была столь ослепительной, как прежде. Когда со стороны хвоста, когда с кормы можно было увидеть силуэты немецких сторожевых кораблей. Фашисты тщательно охраняли не принадлежащее им добро. В первые мгновения приморский город с его великолепными, затененными пальмами бульварами, с высокими отвесными кручами и недавно сбросившими цвет апельсиновыми деревьями, с дворцами и виллами, в особенности же с блеском этого всепоглощающего солнечного света, с ласковым и нежным дыханием моря, всем им показался воистину райским уголком. Три дня, во время которых Гвидо и администратор вели переговоры с промышленником из Бильбао, чью виллу они собирались снять на время съемок, все радовались отдыху и блаженному покою. Итальянцы водили Марию по захудалым, влачившим жалкое существование театрам и самым роскошным кабаре, где под ритм пасодобля танцевали юноши с лучистыми глазами и бронзово загорелыми лицами и прекрасные сеньориты, лукаво бросающие соблазнительные взгляды из-под прищуренных век. В постоянно меняющемся свете юпитеров певицы с тонкими, как тростинка, фигурами исполняли то протяжные, призывные, то огненно-страстные мелодии. Услышала она и спетую на сладком, певучем языке Кармен известный шлягер о девушке, оставшейся стоять на страже под красным фонарем в ожидании любимого, уехавшего покорять, заливать кровью мир, чтоб, наверно, и самому утонуть в этой крови. «Лили Марлен» исполнялась и здесь. Исполнялась по всей Европе.
Испанки, о красоте которых Мария так много наслышалась, удивили ее изысканностью манер и элегантностью. В то время как на тротуарах всех европейских городов раздавался глухой топот деревянных подошв, здесь гармонично постукивали высокие каблучки таких же, как и до войны, туфель. Покрой платьев был безукоризнен, а их шелест доказывал, что сшиты они из натурального шелка. Макияж был доведен до высшей степени совершенства, а замысловатые прически, казалось, были сделаны парикмахером несколько минут назад. Вскоре Мария поняла, в чем тут секрет: чтоб подольше сохранить прическу, гармонию и блеск всех этих кудрей и завитков, сеньориты склеивали волосы воском. Она сама к таким средствам ни за что бы не прибегла. И все равно, тонкое, выразительное лицо Марии, напряженный взгляд темных глаз во многом делали ее похожей на местных женщин. Многие кабальеро, эти бездельники, всю жизнь торчащие за столиками кафе, вынесенными на тротуары под сень столетних пальм, провожали ее томными взглядами и точно теми же восклицаниями, с которыми приставали к молодым сеньоритам: «O guapa, o morena!»[59] Мария проходила явно смущенная под перекрестным огнем этих двусмысленных взглядов. Однако смуглые спутники-итальянцы были надежной защитой.
Впрочем, не понадобилось слишком много времени, чтоб весело улыбающийся, беззаботный вид города потускнел, потерял блеск. Было ясно, что многие из завсегдатаев кафе просиживают там целыми днями не потому, что таков идеальный распорядок их жизни, — просто не могли найти другого занятия. Из окна гостиницы виден был не только кишащий внизу муравейник Рамблас де лос Флорес, но и бесчисленные трубы фабрик, застилавшие небо на горизонте клубами черного дыма. Там же, вдали, на задворках богатых дворцов и вилл, а также многоэтажных современных зданий, где обрывались прекрасные сады с тихонько раскачивающимися на ветру деревьями, Мария четко различала бедные кварталы окраин с их пыльными улочками и убогими домишками, так напоминавшими улицы и дома ее детства. Бедность повсюду одинакова.
Что ж касается педантично-элегантной одежды женщин, их манер и привычек, которые, стараясь глубже осмыслить образ своей будущей героини, она с особым вниманием изучала, в конце концов, по ее заключениям, они оказались отнюдь не свидетельством легкой безоблачной жизни, а утвердившейся на протяжении веков национальной чертой.
