Мгновение Мария оставалась во власти нерешительности и сомнений, которые так часто испытывала с тех пор, как они расстались: и которые ей отнюдь не хотелось испытать вновь. Что изменится, в самом деле, если пойдет с ним в кино и потом, на обратном пути, поболтают о всякой всячине? Беззаботные, свободные от всяких условностей и правил приличия?
— Нет, Кока. Шагай один. У меня ни минуты свободной. И потом, мы не очень подходим друг другу. Не ложимся в кадр, как говорят в мире кино.
Хоть домнишоара Аннет Дическу и была свидетельницей трагической неудачи, постигшей Божену Белоусову, директор консерватории не переставала мечтать о дне, когда здесь, в Кишиневе, откроется настоящий, главное же — стационарный оперный театр. И пусть не ей суждено заслужить аплодисменты зрителей, зато ученики непременно прославят ее имя своими успехами на сцене. В ожидании этого мифического будущего домнишоара устраивала время от времени большие музыкальные вечера, в которых участвовали не только преподаватели и ученики консерватории, но и известные в городе любители. Она и сейчас с головой окунулась в осуществление давно задуманного проекта: грандиозного концерта с «Реквиемом» Верди. Она добилась согласия на участие хора и симфонического оркестра Булычова, дирижировать которым должен будет Жан Бобеску. Режиссуру взял на себя Вронский. Само собой разумелось, что особая роль среди солистов отводилась Марии. Барышни возвращались домой поздно вечером, полностью измотанные и вместе с тем счастливые. Подобного события в музыкальной жизни города не было с прошлого года, когда в связи со столетием Бетховена среди прочих музыкальных торжеств в зале католической церкви прозвучал величественный «Реквием» Перози.
Но внезапно все эти мечты могли бы рассеяться как дым. Ворвался конкурент, соревноваться с которым было сверх сил.
Появление этих афиш вызвало в городе невообразимый ажиотаж. Кишиневцы, и местные, и приехавшие сюда после революции, были ошеломлены. Никто не мог понять смысла предстоящего события. Новость обсуждалась с воодушевлением, в котором нервозность смешивалась с озабоченностью, а радость омрачалась тенью недоумения.
— Хотелось бы знать: из Москвы они приезжают или как? — такие разговоры слышались всюду: в кафе, в трамваях, в кинотеатрах.
— Откуда же приезжать, если театр — московский?
— Неправда! Там вовсе нет театров!
— Что значит — «нет театров»?! Тогда, скажите на милость, где, если не в Москве и Петербурге, находились самые крупные театры?
— Это правильно. Находились. Неужели думаешь, что большевики посещают императорский театр в Петербурге? Они все разрушили, все до основания.
— Как с императорским театром — не знаю, но Художественный театр был создан Горьким. Его разрушить не могли.
— Допустим, не Горьким, а Чеховым.
— Не собираюсь заключать с вами пари. Но уверяю — такой театр исчезнуть не мог!
— Да и вообще это гнусная ложь, будто они разрушают что-то. Наоборот, приобщают к культуре широкие народные массы. Сейчас в театры ходят все: и рабочие, и солдаты, и служанки, и торговцы.
— Служанок там теперь нет. Так же, как нет и богачей.
— Хватит, хватит. Оставьте пустую болтовню. Скажите другое: как им разрешили приехать румыны?
— Точно. Они что, заключили пакт с большевиками? Завтра-послезавтра ни с того ни с сего окажешься в ГПУ.
— Не мешало бы. Иначе быстро бы унесли ноги!
— Вот оно как! Такое, значит, говоришь? А если сейчас сдам в сигуранцу? Вы слышали, что он говорил?
— А что говорил? Или ты платный осведомитель? Сколько сребреников получаешь?
Однако очень скоро, к удовлетворению одних и глубокому сожалению других, вещи прояснились самым прозаическим образом. Труппа приезжала не из Москвы. Театр не был советским театром. Это всего лишь группа бывших актеров Московского Художественного театра, эмигрировавших за границу. Труппа обосновалась в Праге и продолжала сохранять почему-то наименование знаменитого московского театра.
Может, и так, но в Кишиневе все равно очень редко происходили подобные события. Что касается Марии, то приезд этого театра должен был самым решительным образом изменить ее жизнь, и изменить к лучшему, о чем она и мечтать не могла. Эти коренные перемены вызывали удивление, радость, страх, волнение. Но и бурный протест. Человеком, протестующим против этих перемен, была прежде всего директор консерватории домнишоара Аннет Дическу. Она отсутствовала в городе только два дня, уезжала в связи с плачевным финансовым положением школы в Яссы, но и этого короткого времени было достаточно, чтоб «авантюра», как она выразилась, начала раскручиваться с невиданной быстротой.
