— Но я не понимаю, Аннет, — говорила своим плаксивым голосом домнишоара Елена. — Чем может навредить девушке хоть такой, но все же сценический опыт? Все ее мечты все равно направлены только к сцене. И разве мы, в особенности ты, не об этом всегда ей говорили? Я прямо окаменела, когда Вырубов остановил свой выбор именно на ней. Хотя должна признаться, что ничуть не сомневалась, — отдаст предпочтение ей, и только ей. И, говоря по правде, вижу в этом выборе руку господню.
— У тебя всегда была склонность к мистицизму, — процедила сквозь зубы Аннет. Она сидела, выпрямив спину, перед тарелкой с простывшим супом, к которому даже не притронулась. Немного больше ела и ее сестра. Услышав реплику, та покраснела.
— Неправда, Аннет, дорогая. Просто я верю в бога, не то что вы с Ваней, отрицавшие его существование.
— Не время говорить о ваших взглядах. Подумаем об этом одаренном ребенке, в которого я вложила все свои надежды совсем не для того, чтоб увидеть фигуранткой в каком-то балагане.
— Господь с тобой, Аннет! Академический художественный театр! Толстой, Горький, Достоевский… Это, по-твоему, балаган?
— Толстой, академический театр! Но что она там будет делать, что петь? Об этом ты подумала? Я мучаюсь с ней, чтоб увидеть Виолеттой, Мими, Мадам Баттерфляй. Иными словами, в классических ролях. Она же выйдет на сцену в костюме цыганки и будет петь какие-то тривиальные мелодии!
— Но где, где она может исполнять эти великие роли? И потом, не все приходит сразу. Вспомни, как сама начинала.
Спина домнишоары Аннет стала еще прямее.
— Мой дебют был, как тебе известно, в роли Татьяны в «Евгении Онегине». И неужели тебе — слышишь, тебе! — нужно объяснять, что артист, если хочет добиться чего-то, должен трудиться? Доказать умение терпеть, старательность, но отнюдь не при первой же пустячной возможности рваться на сцену и тем самым позорить себя. Разве не ради того, чтобы могла трудиться, получая моральное удовлетворение, просила я отца Березовского взять ее в хор собора? Пусть поет там, сколько душа пожелает. Это музыка благородная, чистая, целомудренная. Это заявляю тебе я, атеистка. И разве не мало того, что ее заметили, о ней говорят в городе, ходят, чтоб специально ее послушать? Там ее место до окончания занятий. Потому будет видно. Вот что я хотела сказать…
Домнишоара Аннет сделала паузу. Видно было, что ей трудно продолжать.
— Я… Я говорю об этом тебе одной. Эта девчонка давно обогнала меня. Моя работа не идет ни в какое сравнение с ее возможностями. Поэтому ничего удивительного, что я смирилась, отказалась от сцены и осталась в этом нашем городе… Чтоб делать то, что в моих силах. Я более всего дилетантка…
— Что ты говоришь, Аннет…
— Да, да. И может, из тщеславия мечтаю, чтоб она добилась того, что не удалось мне.
— Но я… Я желаю ей от всей души…
— И потому, — сурово продолжала домнишоара Аннет, — не могу одобрить эти сомнительные эксперименты!
Жаркое так и осталось на столе — ни одна из сестер даже не притронулась к нему. Они сидели за столом точно на поминках. Потом направились каждая в свою комнату.
Что ж касается Марии, весьма далекой от волнений ее учительниц, то она жила словно во сне. Из тех волшебных, восхитительных снов, после которых просыпаешься с радостно бьющимся сердцем и чувством беспредельного счастья, которое не оставляет тебя целый день. На этот раз он вообще каждую минуту не оставлял ее, поскольку сон сливался с действительностью. Она уже участвовала в первых репетициях. Артисты торопились. Гастроли в Бессарабии были не столь уж продолжительны. Мария в самом деле была принята в труппу как фигурантка, но не рядовой статисткой, а со своей ролью. Вырубову требовалась исполнительница русских песен в спектаклях «Живой труп», «На дне», «Село Степанчиково». После второй репетиции Мария уже знала песни наизусть. То были простые, непритязательные мелодии, в которых прорывался душераздирающий мятежный дух, характерный и для русских песен, которые она знала с детства. В какое-то мгновение Вырубов подошел к ней, очень предупредительный, каким всегда был на репетициях, и попросил спеть песню еще раз. Слушал он, обхватив руками голову, когда ж Мария кончила, долгим взглядом посмотрел на нее, но в глазах его было какое-то странное, отсутствующее выражение. Оказавшись в такой близости от него, Мария растерялась, даже вздохнуть было страшно. «Наверное, не понравилось. Все пропало!.. Не понравилось! — забились в сердце тревожные, черные сомнения. — Сейчас скажет, что не нуждается во мне».
Вырубов резко поднял голову.
— Да, — сказал он после долгой паузы. — Интересно, интересно. Продолжим, барышня. Продолжим.
На протяжении репетиции Мария несколько раз ловила на себе его пристальный взгляд. Порой взгляд этот казался задумчивым, порой недоуменным. Подумалось, он выражает сомнения в ней, в ее способностях. Однако на прощание Вырубов решительно проговорил:
— Вы, конечно, не знаете, уважаемая барышня, нашего распорядка. Опозданий на репетиции я не допускаю.
