— Жаль, что нет дома Аннет. Хотела бы сказать ей кое-что в лицо. Не думаю, что следовало бы разрешать Марии выступать на сцене этого театра. По крайней мере до окончания школы. Ты ведь знаешь, каков театральный мир и люди, что вертятся вокруг него.
— Слава богу, что Аннет нет дома и что ты не можешь, как сама же выразилась, сказать ей это в лицо.
Доамна Нина вспомнила другой разговор, вернее, спор, который состоялся у нее несколько месяцев назад. И покраснела. Не видя себя в зеркале, невольно подумала, что сейчас, наверно, чем-то напоминает доамну Томша.
— Думалось только о том, — смутилась она, — что это может повредить ей в соборе.
— Чем же повредить?
— Все-таки… Театр и церковь…
— Ради бога, Ниночка! Вы словно сговорились, как по команде вставляете бедной Марии палки в колеса. Аннет тоже…
— Но мне и в голову ничего такого не пришло! Как бы потом не пожалела, понимаешь, что хочу сказать? Театр завтра-послезавтра уедет, а она останется… И… сама знаешь, каков наш город. Пока не кончила школу, все же было какое-то положение… А так…
— Но скажите мне: к чему мы ее готовим? — чуть не взорвалась домнишоара Елена. — Ничего не понимаю! — Говоря это, она между тем отлично понимала, сколь резонны были возражения сестры, как и соображения, только что высказанные доамной Ниной, которые, впрочем, казались ей не очень вескими. — Отец Березовский в курсе дела и не возражает. Да и откуда знать: может, как раз здесь Марии и улыбнется счастье.
Доамна Нина обдумывала какое-то время сказанное Еленой.
— В принципе от отца Березовского ничего другого нельзя было и ожидать. Он артист до мозга костей. Однако не его я имела в виду… Да и вообще… Что касается счастья… — Доамна Нина вздохнула и с особым любопытством взглянула на подругу. — Какое еще счастье может найти девушка в этой труппе, полностью обанкротившейся, как и все русские эмигранты. Сейчас, когда многие государства признали эту новую Россию, трудно представить, на что они могут рассчитывать.
— Может, так и лучше.
— Думаешь о Ване? — прошептала доамна Нина.
— И о Ване. И вообще… Что ж касается Марии…
Что ж касается Марии…
День первого представления русского театра из Праги, хоть и был ее дебютом на сцене, оказался отнюдь не лучезарным. Ни в прямом, ни в переносном смысле. С утра беспрерывно лил дождь, мелкий и назойливый. По низкому, свинцовому небу над городом плыли клубящиеся облака. Деревья, сотрясаемые редкими, но мощными порывами ветра, безнадежно роняли на землю последние листья. Сумерки наступали раньше обычного и падали на землю как мокрый заплесневелый занавес. За кулисами тоже было отнюдь не радостное настроение. Актеры выходили из себя по любым пустякам, рабочие сцены безжалостно швыряли из стороны в сторону части декораций, которые не вмещались на небольшой сцене. Режиссер метался, беспрерывно что-то мыча и огрызаясь, точно загнанный в клетку зверь. Утюг оказался ржавым, к тому же костюмерша разорвала, повесив на гвоздь, платье Лизы, и его пришлось кое-как, на ходу зашивать.
Однако все это куда-то подевалось с приближением семи часов, когда в доселе пустом, празднично освещенном фойе стали собираться зрители. Теплота улыбающихся лиц, многоцветье нарядов, глухой шепот беседующих — все это доброжелательное, долго ожидаемое праздничное окружение, когда всякие пустяки вроде привычных житейских мелочей и неурядиц сами собой забывались, а жизнь казалась приятной, легкой, многообещающей, само говорило за себя.
И над всем этим царили ожидание, нетерпение, уже витавшее над пока еще пустым зрительным залом с таинственно поблескивающими в полумраке креслами. Эта картина, столь привычная для актеров, обладала свойством успокаивать их, рассеивать плохое настроение, но вместе с тем и заставляла предаваться страху, который, к величайшему удивлению Марии, охватывал всех до единого.
Первое представление «Живого трупа» потрясло публику. Погрязший в трясине тусклой провинциальной жизни Кишинев не часто мог испытывать мгновения подобной возвышающей радости. С давних пор, кроме, пожалуй, гастролей Марии Филлоти и Тони Буландра на сцене Национального театра, кишиневцам не удавалось увидеть такую прекрасную игру, такую волнующую передачу бурления человеческих страстей. Спектакль только еще разворачивался, а в зале уже стали слышаться вздохи, даже рыдания, и, нужно сказать, люди плакали не только над судьбой Федора Протасова.
