— Ну ладно, друг. Неужели не знаешь, что эти самые артисты убежали, да так, что пятки сверкали, как раз от тех большевиков, которыми пытаешься нас пугать? И лишь в Праге нашли пристанище.
— Не имеет значения. Большевизм живет в каждом русском. И куда б они ни убежали, все равно несут его в себе.
— Насколько мне известно, коммунизм исходит из Германии.
— Хороши и эти. Но я говорю о тех, кто рядом. Они есть даже в нашем городе, в этой несчастной провинции. И в один прекрасный день накинут нам на шею петлю. Не видите, что ли, какая атмосфера царит на спектаклях? Настоящая революция. Следовало бы запретить!
— Не то говоришь, капитан. Оставь их в покое. Где еще можно развлечься в этом забытом богом городе? Посмотришь на элегантных дам, завяжешь знакомство, полюбуешься красивыми ножками? А ну гони, каналья, своих кляч! Заснул на козлах, что ли?
Адвокат Предеску не отдохнул как следует после обеда. Ворочался с полчаса на диване в кабинете, а уснуть не мог. В конце концов, невнятно бормоча что-то, связанное с именем Христа и его матери, взял в руки газеты и вышел в маленькую гостиную, где по обычаю должна была находиться в это время доамна Нина. Она в самом деле сидела на своем обычном месте в углу дивана и вязала что-то из белых и голубых нитей, наверное, для малыша. Несмотря на то что она была полностью погружена в свое занятие, ей сразу же каким-то неясным женским чутьем удалось угадать, что муж в плохом расположении духа, если вообще не склонен затеять ссору. Она с трудом подавила вздох, зная, что это может преждевременно вызвать бурю, так и висящую в воздухе. Но даже если она не подаст знак, что предвидит грозу, и будет молчать как мышь, все равно неизвестно, сможет ли ее предотвратить.
И в самом деле не смогла.
Какое-то время слышался только шелест газетных страниц. Теодор то широко раскрывал газету, то складывал вчетверо и бросал, не глядя куда, сопровождая свои жесты невнятным ворчанием. Эти газетчики — сплошные жулики. Излагают вещи в крайне неприглядном свете. Вот она, выдумка, будто адвоката Предеску подкупили, чтоб нарочно проиграл процесс. Какая подлость! Абсурд, и только! Но какими бы глупыми ни были эти инсинуации, они все же компрометируют его. И на предстоящих выборах… Единственным существом, на котором можно было согнать злость, была жена, сидевшая перед ним с низко опущенной головой. Давно уже пора кое-что обсудить с нею.
— Нинель, — начал он пока еще сдержанным голосом. — Мне хотелось бы поговорить с тобой.
Спицы в руках доамны Нины продолжали неуклонно двигаться, что окончательно вывело его из себя.
— Оставь эту чепуху. Она меня раздражает.
— Хорошо, Теодор, — вздохнула доамна Нина и опустила вязание на колени, готовая, впрочем, при первой же возможности снова приняться за него.
— И не вздыхай. Не настанет же конец света, если мы хоть раз серьезно поговорим.
Доамна Нина снова вздохнула. Адвокат с досадой махнул рукой.
— Нинель, милая, ты знаешь, как горячо люблю я Тали. Давно, ей-богу, давно уже забыл, что это не моя родная дочь. Поэтому меня очень беспокоит каждый ее шаг, каждый поступок, который мог бы запятнать ее репутацию. А через нее и нашу…
На сердце у доамны Нины похолодело. «Великий боже, Тали!.. Что она могла натворить?» Поскольку из-за несущественного пустяка домнул Предеску не пожертвует душевным покоем и в особенности послеобеденным сном.
Теодор Предеску, мужчина невысокого роста, довольно плотный, коренастый, привыкший разглагольствовать и выслушивать собеседников, расхаживая по комнате, начал отмерять шагами салон, держась прямо, как во время прогулки, и высоко неся начавшую лысеть голову, отчего та постепенно принимала форму луны на ущербе.
— …куда денешься: стала почти взрослой… Да, да, мне известно, что ты со своим образом мыслей романтически настроенной женщины могла даже не заметить этого. И все же я далек — уж поверь мне, — далек от того, чтоб обвинять тебя. Ты же не виновна в том, что стала именно такой, не виновна, что получила… как бы тут сказать… своеобразное образование. Хочу тем самым подчеркнуть, что никогда не умела давать вещам и событиям истинную оценку. Отсюда и убеждение, будто Тали еще ребенок. Но, Нина, пора посмотреть на все трезво. Тали уже в возрасте, когда девушки выходят замуж. В семье крестьян или рабочих в ее возрасте даже появление ребенка считается вполне обычным явлением.
Доамна Нина легонько вскрикнула и повалилась на спинку дивана. Вязание упало с колен, мотки шерсти разлетелись в разные концы ковра. Домнул Предеску озадаченно посмотрел на нее.
— Что с тобой? — непонимающе проговорил он. — Если будешь принимать вещи в таком трагическом плане, тогда уйду в сторону. Умою руки. Но все же не допущу…
— Говори напрямик, не мучай! Что случилось с Тали?
— Да ничего! Ровным счетом ничего! Сказал только, что уже выросла и потому нужно тщательнее выбирать и завязывать знакомства.
Доамна Нина часто и тяжело дышала.
— Дать воды?
— Ничего мне не надо. Скажи без намеков, что все-таки случилось?
— Да вообще-то ничего…
— Тогда что значит все это вступление?
