Поэтому неудивительно, что в такой обстановке Мария тоже предалась какому-то странному, неописуемому чувству, причину которого она и сама не могла бы объяснить. Радость от того, что исполнилось ее заветное желание, была омрачена страхом, что будет с ней дальше. К тому же чувство, вызываемое игрой прекрасных мастеров, которую она наблюдала, стоя за кулисами, смешивалось с чувством отвращения от того, что пришлось надеть чужое платье. Она неловко чувствовала себя в нем, к тому же от платья исходил невыносимый запах. И все же на сцену она вышла храбро, уверенно, с хладнокровием, которого сама не могла в себе заподозрить. В последнее мгновение душу охватили покой и всепоглощающая тишина, заставившая забыть ровным счетом все, кроме того, что нужно было делать по ходу пьесы. Пела она отлично, хотя зрители, пожирая глазами главных исполнителей, даже не заметили этого. Разве лишь несколько знакомых, сидевших в партере и, главным образом, на галерке, где разместились родители, соседи, подруги. Признание, разумеется относительное, пришло позже, на второй, третий день, когда спектакли стали уже в какой-то степени привычными и их начали обсуждать, делиться впечатлениями. После исполняемых ею песен теперь уже звучали аплодисменты, когда ж узнали, что она из местных, то появление ее вызывало одобрительный гул.
Теперь в городе только и говорили что о театре. Говорили, однако, разное.
В салоне госпожи Пануш с возмущением констатировали:
— Греч, конечно, актриса большого таланта, но туалеты… Боже, какие старомодные!..
— Да, милая. Трудно даже представить. И это у актрисы, прибывшей из Праги. Из самого центра Европы!
— Но вы все путаете, милые дамы. На сцене положено одеваться в соответствии с модой времени, когда развивается действие пьесы. Но как-то я видел ее выходящей из гостиницы «Суисс». Какой шик! Даже излишне подчеркнутый.
— И все же актриса обязана заботиться и о туалетах, в которых выходит на сцену. Считаю это непременным условием успеха. Вспомните Марию Филлоти…
— Но, милая, в каких ролях она появлялась!..
— Да бросьте вы эти пересуды насчет туалетов. Кто на них смотрит? Достаточно ей открыть рот или закинуть голову — станешь ли думать, как одета?
Или в другом кружке:
— Хорошо, милая, но как может такой привлекательный мужчина, как Павлов, появляться в этой жалкой роли актера? В то время когда он герой-любовник до кончика ногтей. Тогда что же все это значит?
— Играет роль опустившегося актера, и только.
— Но где вы таких видели? В каком обществе? Кошмар, и только!..
— А где же? У русских, разумеется. Русская действительность…
— Потише с этой русской действительностью! Чем лучше наша?
— Точно. Мы не знаем жизни. Вертимся на своем пятачке от Садовой до Штефана Великого, от Измайловской до улицы Инзова. А что знаем кроме этого?
— И где многие, которых знали раньше? Перешли Днестр или томятся в наших, здешних тюрьмах!
— Допустим, не все…
— Ну ладно, прекратите об этом. Начали с театра…
— Да, да. Кстати, не знаете, кто эта девушка, которая поет в «Живом трупе»? Заметили, какой голос?
Всеобщим мнением было признание того, что подобной игры, подобного актерского мастерства Кишиневу давно уже не приходилось видеть. А пьесы? Кто способен сейчас написать что-либо подобное? Ах, безвозвратно ушедшие времена! Все разметала война, революция, оккупация. Все смешалось, и только одно ясно как день: дождемся поры, когда похоронят под звуки танго, а то и бешеного чарльстона. Где трагедии, великие симфонии? Где Шекспир и Пушкин? Где Бальзак и Леонид Андреев? Исчезли. Растоптаны. Может, где-то, в большом мире, еще понимают истинную ценность великих творений искусства. Мы же, однако, живем средь этих холмов и виноградников, как истинные троглодиты. И лишь изредка, когда появляется театр наподобие этого, вспоминаем, что пока еще остаемся людьми, к тому же интеллигентными.
Трое молодых офицеров, которых вез в своей пролетке Вася, от бульвара до Буюканских казарм, тоже вели похожий разговор.
— Ну, что скажешь о русских?
— Актрисы довольно староваты…
— Зато играют отлично. Какие манеры, господи, какая выразительность!
— Если уж не им открывать тайны русской души, тогда кому еще это делать?
— А эта девчонка, которая поет романсы. Почти артистка…
— А-а. Так она же не из труппы. Ученица так называемой кишиневской консерватории.
— Не может быть! Артистка в полном смысле слова. Какая там ученица!
— Если говорю, значит, так и есть. Сублокотенент Шербан Сакелариди из третьего корпуса знаком с ней несколько лет.
— Значит, особа во многом искушенная!
— А, Сакелариди, Сакелариди! Шалопай, каких свет не видел. Нужно заставить, чтоб представил нас.
— Бросьте свои шуточки. Лучше бы подумали над тем, что происходит…
— А что случилось?
— Как? Не отдаете себе отчета? Не замечаете, что этот театр является настоящим очагом большевистской пропаганды?
— Большеви… У тебя галлюцинации, мон шер?
— Страдает манией, вернее, фобией. Всюду снятся большевики. Ха-ха-ха!
— Ладно, ладно, посмотрим, как будете смеяться потом…
