— Подумать, господи, нельзя слова сказать, чтоб ты почти не потеряла сознание. Успокойся. Хотел поговорить по поводу отношений нашей девчонки с этой ученицей… ну как ее… с этой девушкой из консерватории.
— С Марией?
— Вот-вот.
— О каких отношениях ты говоришь? Они друзья с детства. И ты отлично это знаешь.
— Порой дружба, которая может быть позволена в детстве, в определенном возрасте становится нежелательной.
— Но почему?
— Почему, почему… Как я слышал, эта Мария начала выступать на сцене.
— И это вполне естественно, — не очень-то уверенно пробормотала доамна Нина. — Девушка готовится к сценической карьере. И очень талантлива.
— И на здоровье. Но ее планы не имеют никакого отношения к нашей дочери.
— Так оно и есть. Тали пойдет своим путем.
— А я о чем говорю? Дружба с этой девушкой может запятнать ее репутацию. Мария, насколько мне известно, посещает рестораны, водит знакомство с офицерами гарнизона.
— Сплетни. Я слишком хорошо ее знаю. Очень порядочная девушка, с которой не мешало бы брать пример некоторым нашим знакомым, которых ты знаешь лучше меня.
Установилась напряженная тишина. Домнул Предеску был в нерешительности.
— Нинель, у меня нет желания ссориться.
— Как будто у меня есть. Хочется лишь доказать, что и я, такая, какая есть, тоже в чем-то разбираюсь. Точнее говоря, подозреваю.
Доамна Нина горестно засмеялась.
— Но уверяю тебя, это всего лишь игра воображения, ее можно сравнить лишь с чепухой, которую пишут обо мне выродки из газет. Говорю еще раз: хотелось бы избежать спора, если б меня не беспокоила судьба нашего ребенка. Для жизни, которая ожидает ее, Тали не нужны подобные подруги. Она очень милая девушка, правда, без приданого, но если получит образование, на кого-нибудь выучится, хорошую партию составить все же сможет. Однако балласт этой дружбы во многом помешает ей.
— Не знаю. Не представляю, как смогу сказать Тали нечто подобное, чтоб не унизить своего достоинства.
— Тогда, значит, хочешь, чтобы было унижено ее достоинство. Если не сейчас, то позднее, но это будет… Что с вами сталось, с бессарабами? Так глубоко засел в крови демократизм и этот глупый, лишенный принципов либерализм. Ладно если бы примкнули к революции. Но даже этого не произошло…
Доамна Нина подумала, что Аннет Дическу сумела бы ему объяснить, как получилось, что им, бессарабам, не дали прийти в себя, примкнуть, как он выразился. Ей самой говорить этого не стоило.
Она сама удивилась, что в голову пришла такая мысль. Вслух же сказала:
— Я не могу решиться сказать об этом дочке. Может, позднее когда-нибудь.
— Дело твое, но я тебя предупредил.
Домнул Предеску прекратил попытки. Внезапно ему показалось, что он нашел способ, как заткнуть глотки крикунам из газет. При поддержке префекта, разумеется… И к нему вернулось хорошее настроение. Подумалось: неплохо было бы чего-нибудь выпить. И поскольку служанка ушла за покупками, он сам налил себе стакан вина и бокал лимонада для Нинель. Вообще-то, он любил ее, какая есть. И слишком поздно сожалеть о том шаге, который сделал тогда, в молодости, когда именно эта душевная тонкость, эти романтические идеалы покорили его.
Впечатление создавалось грандиозное. Угрожающие крики труб, глухой рокот басов, надрывные звуки гобоев и кларнетов — все это рождало ощущение хаоса, катаклизма, посреди которого человек выглядел жалким, беспомощным существом. Когда Мария дошла до полной печали темы «Lacrimosa»[28], следовавшей за бурной частью «Dies irae»[29] «Реквиема», даже если бы в партитуре не было указания «come un lamento»[30], в голосе ее все равно продолжали бы звучать слезы. Музыка, которую она исполняла, была способна лишь усилить ее отчаяние.
Проводили последнюю репетицию. Домнишоара Аннет Дическу, решительная и настойчивая, все-таки сумела добиться осуществления давней мечты. Несмотря на более чем скромные артистические силы, ей удалось найти достойное «Реквиема» Верди воплощение. Мария впервые участвовала в таком серьезном концерте, где исполнялось столь внушительное сочинение. И пыталась делать все, чтоб угодить учительнице. Не пропустила ни одной репетиции, старалась петь не хуже профессиональных певцов. И сердце барышни Аннет смягчилось. Казалось, она даже простила ей «предательство», как называла участие в спектаклях театра. И Мария была счастлива. До вчерашнего, впрочем, вечера, когда узнала об этом страшном случае…
Порой тихие, порой оглушающие раскаты хора разливались под сводами празднично украшенного зала епархии, она же ничего не видела перед глазами, кроме фигуры Люси. Вот она, гибкая и стройная, идет навстречу аллеей Соборного сада в туфлях на высоких и тонких, по последней моде, каблуках, с неизменно улыбающимся лицом, озаренным дерзкими, может, даже отчаянными глазами. Над сценой вздымались властные и строгие аккорды оркестра, вызывающие ужас и смятение, а она слышала смех Люси, который пропадал, не отдаваясь эхом, в тишине двориков, окружавших площадь святого Илие. Как тогда, в тот вечер, когда тетушка Штефания сняла с ноги Люси туфлю у самого порога танцевального зала.
