И все же молодой муж доамны Нины не вернулся. Несмотря на страстное желание снова увидеть любимую жену. Любовь, которая, как говорят, охраняет любящих, его не спасла. Как и Митю Рэуту, который, как она узнала от Тали, был влюблен в домнишоару Елену Дическу, и они должны были после войны пожениться.
Она бессознательно перелистала несколько страниц книги. На одной из них увидела еще одну надпись. Синие чернила давно поблекли, но слова можно было разобрать. И опять она совершила непозволительное. Хотя, честно говоря, какое значение имело все это сейчас, когда сама доамна Нина забыла о существовании книг? И, похоже, давно уже не приходила утешить скорбь в воспоминаниях. Да и существует ли еще эта скорбь?
И решительно открыла страницу, на которой была надпись. Это уже не был тот ясный, четкий почерк, что на первой странице. На полях, рядом со стихами:
Мария с трудом различила строки Надсона:
И восклицание:
«Господи боже, почему, почему именно он? 21 ноября 1916».
Эти слова были написаны всего лишь через три месяца после того, как мать Тали получила через Рэуту книгу. И написаны они были, возможно, в день, когда доамна Нина узнала о гибели мужа.
Вот так, наряду с миром прекрасной поэзии, доселе неизвестной и потому особенно привлекательной, эти небольшие открытия обнажали перед Марией подробности жизни, прожитой, как ей казалось, в немыслимо далекие времена, словно в другой эпохе и на другой планете. Среди пожелтевших страниц старинного издания «Цветов зла» она напала на твердый кусок картона, оказавшийся фотографией молодой женщины. Из-под прически по моде прошлого века на нее вопросительно смотрели глаза, огромные и глубокие. На доамну Нину женщина похожа не была. Как и на старую доамну Наку, Талину бабушку. Она стала вертеть в руках пожелтевшую фотографию. На обороте была сделанная по-французски надпись, а под ней — росчерк-подпись, почти неразличимый.
— Кто эта дама? — спросила она у Тали.
— Что за дама?
— Вот эта, на фотографии… Знаешь, выпала из книги. И если уж посмотрела…
— Эта! Так это же княгиня Дадиани. Любимая учительница мамы. Любовь, кстати, была взаимной. Что подтверждает надпись на обороте.
— Как? Вот эта?..
— Чему удивляешься? Или не знала о ее существовании? Да, милая моя. Иначе почему бы осталось в памяти имя?
— Но я думала, что она жила сто лет назад.
— Ни в коем случае. Как это ни покажется странным, была современницей наших с тобой матерей. И думаю: все лучшее, что есть в маме, в твоих преподавательницах, домнишоарах Дическу, заложено именно такой учительницей, какою была Наталия Георгиевна Дадиани. Когда она умерла, мама поклялась, что если у нее будет дочь, она даст ей имя «Натали» и запишет в тот же лицей, где училась сама. Как видишь, мама обожала ее. Даже странно, что фотография пылится среди старых книг. Может, и о ней забыла? Хотя чему тут удивляться? Знаешь, Муха, я часто думаю, что та большая любовь, о которой написано столько книг, теперь больше не существует.
С тех пор прошел год. Давно уже не открывала Мария шкаф, хранивший тайны юности любившей и бывшей любимой женщины. Сейчас, вернувшись после гастролей в Четатя Албэ, Тигине и Бельцах, она пришла повидаться с Тали. Увидеться и поговорить — ведь ее отъезд из Кишинева был делом решенным. Но никто еще не знал о нем. Даже мама. Мария знала, что шаг, на который она решилась и к которому, по сути, всю жизнь готовилась, вызовет у нее недоумение, протесты, может, даже огорчения. И не только у мамы — у всех близких. Поэтому старалась не открывать ни перед кем душу. Даже перед Тали. Она присела, взяла наугад несколько книг. Стала медленно, чтоб подольше тянуть время, перелистывать. Может, просто и с ними прощалась… Теперь она знала многие и многие стихи наизусть. Поискала у Блока одно из тех, которые неизменно очень болезненно воспринимала, поскольку казалось, написаны они прямо про нее.
Захотелось плакать. Она попыталась прогнать это необъяснимое состояние тоски, но стихи звучали в ушах точно реквием по угасшей жизни или, может, как предсказание горестей, которые только еще ждут ее.
