Сумерки полностью сгустились. Что только может разобрать Тали в этой темноте? Однако та не отрывалась от книги. Марии хотелось сказать ей, чтоб перестала читать, но она не сделала этого, продолжая сидеть в темноте, одолеваемая все теми же неусыпными мыслями, которые сейчас уже не казались ей такими радостными, как с приходом сюда. Правдой, однако, было и то, что чтение стольких старых книг, эта смесь твердости духа и нежности, которая, казалось, исходила от них, неизменно вызывали в ее душе смятение и растравляли заглохшую, тщательно скрываемую боль.
— Ух! — послышался в конце концов слегка хриплый от долгого молчания голос Тали. — Ух! Уже совсем стемнело! Ничего не вижу!
— Зажги свет, — сказала Мария. — Иначе испортишь глаза.
— А ты?
— Я давно уже перестала.
— Что тогда делала?
После сумрака, царившего в комнате, свет вспыхнул необыкновенно ярко, и Тали испуганно закрыла глаза, в которых промелькнула печальная искорка.
— Что же ты делала? — повторила она, осторожно открывая глаза. — Как всегда, мечтала?
— Темнота располагает к задумчивости. Для сердца это, может, плохо. Зато для глаз… Посмотри, какие у тебя красные глаза.
Тали подбежала к зеркалу.
— Тали, — решилась наконец Мария, посчитав, что подруга достаточно долго любуется своим отображением, — слышишь, Тали? Я уезжаю с Вырубовым.
Тали, которая все еще находилась в плену колдовской любви Пауля и Вирджинии, оторопело посмотрела на нее.
— Ты что-то сказала?
— Я уезжаю с Вырубовым. Выхожу за него замуж.
Тали ужаснулась:
— Ты что это, Муха? Как можно? Он же старик! С ума сошла, что ли?
— Ничуть не старик, — нахмурившись, проговорила Мария. Теперь каждый будет напоминать об его возрасте… — Не старик. Зрелый, солидный человек.
— А Кока Томша? Он же любит тебя, Муха!
— Не выдумывай. Примерещилось. И ему, и мне. Был такой красивый майский день, цвели акации, у меня было тяжело на душе, оттого что умерла совсем молодая девушка. Вот настоящая разгадка.
— А с этим, Вырубовым, у тебя — настоящее?
— Да.
— Неправда, Муха! Ты не можешь любить его!
— Но люблю!
— Неправда, неправда, — взорвалась Тали, и ее голубые глаза мгновенно наполнились слезами. — Это невозможно. Ты любишь в нем артиста, а себе говоришь неправду, будто влюблена в человека. А Кока просто умирает по тебе. Знай, что умирает. Сам недавно сказал.
— Эх, Тали. Все это детство. Прошу тебя, успокойся. Что ж касается Коки, то, уверяю, он давно уже забыл меня. Кроме того, я его не люблю.
— Да что с тобой, Муха? Как можно было так измениться за это короткое время? С тех пор как приехал этот проклятый Вырубов…
— Не говори о нем плохо, Тали. Это необыкновенный человек. И, похоже, прожил не очень счастливую жизнь.
— Все они такие. Соблазнители. В любом романе…
— Жизнь куда более сложная штука, чем романы, Хотелось добавить: «в особенности те, которые любишь читать ты», — но не стоило обижать подругу, тем более что Тали продолжала плакать, искренне огорчившись, и, конечно, не только предстоящей разлукой.
— И не боишься, Муха, что потом можешь пожалеть? — прошептала Тали, принявшись остервенело вытирать нос.
— Не пожалею. Обещаю и тебе и в то же время себе. Что бы ни случилось, не пожалею.
Мария была непоколебима в своем решении. Тали посмотрела куда-то в пустоту перед собой и сказала с неприсущими ей грустью и серьезностью:
— Значит, кончилось наше детство, Муха! И ты первая подвела под ним черту.
«Ах, Тали, Тали, — хотелось сказать Марии, — наше детство кончилось давным-давно. И только ты все еще продолжаешь жить под его спасительным крылышком».
И только тогда, когда слова «Я уезжаю с Вырубовым» были наконец произнесены, когда она услышала, как они звучат, когда поняла, что это в самом деле правда, только тогда она осмелилась сообщить новость маме. Выйдя из консерватории, где у нее не хватало духу смотреть в глаза преподавательницам, поскольку знала, что и здесь потребуют бесполезных, не способных что-либо изменить объяснений, она направилась вверх по улице Гоголя. Пересекла Леовскую и продолжала идти вперед. И только потом, подойдя к Немецкой площади, увидела издали внушительное здание из красного кирпича — то была глазная больница доктора Бархударова. Мама сменится только утром, а она теперь уже не могла ждать до того времени. Но и не могла решиться сразу же войти, хотя, казалось бы, твердо намеревалась обо всем рассказать маме. Стояла на возвышении, с которого, собственно, и начиналась улица, уходившая под уклон вниз и утопающая летом в буйной зелени садов, сейчас же покрытая белым молчаливым саваном снега. Пробегавший где-то внизу в сторону заставы Скулень трамвай казался беловато-красной игрушкой. Кто знает, когда теперь она вспомнит эти места, этот зимний день, эту робкую провинциальную девушку в коротеньком старом пальто, которая пытается проникнуть взглядом в неизвестные дали, надеясь увидеть там другие города, другие картины, других людей.
Потом упрямо встряхнула головой и решительным шагом направилась к больничному входу.
