Мама сидела в небольшой комнате и, увидев ее, испуганно побледнела. Подняла глаза от старой пижамы, на рукав которой накладывала заплату, и, задыхаясь, спросила:
— Что-то случилось, Мусенька?
— Ничего, мама, ничего. Почему так испугалась?..
— Я пугаюсь не напрасно. И сейчас сердцем чую: что-то случилось. Сердце давно говорит мне…
Мария прижалась лбом к холодному стеклу. Отсюда, сверху, со второго этажа, низина открывалась как на ладони. Трамвай, успевший к этому времени достичь конечной остановки, теперь поворачивал обратно.
— Если сердце говорит тебе, тогда зачем скрывать, мама? Да, случилось. Я уезжаю с театром. Точнее говоря, с Вырубовым. Выхожу за него замуж.
— Муся!!!
— Все решено, мама!
— Господи, спаси и помилуй! Что скажет отец?
На бескровных губах Марии появилась тень улыбки. Эту же припевку она столько раз слышала из уст мадам Табачник. Но улыбка тут же пропала. Ее тоже беспокоила сцена, которую может устроить отец, когда она представит ему Вырубова. Поскольку в планах, которые они столько раз обсуждали, был и прощальный вечер в родительском доме, после того как посетят магистратуру. Все должно быть по закону. Мария, будучи несовершеннолетней, не могла получить заграничный паспорт, не сочетавшись законным браком.
Но, вопреки всем страхам, отец принял известие довольно спокойно.
— Все равно когда-нибудь нужно будет выходить замуж, — даже пытался он успокоить маму, у которой, казалось, не просыхали глаза с тех пор, как Мария пришла со своей новостью в больницу. — Немножко, правда, перезрелый. Но что поделаешь — вдовец… Да и одного ремесла с Марией…
Сейчас он сидел во главе стола, чистый, тщательно выбритый и трезвый. И как всегда, когда был трезвым, — молчаливый и словно бы кроткий. Мария подумала, что всю жизнь только и видела его в двух видах: либо слишком агрессивный, несдержанный и злобный, когда пьян, либо спокойный, молчаливый и сдержанный. И что самое главное — ни одно из этих состояний не отражало точно его души.
Весь двор, начиная от мадам Терзи и кончая Васей, развозившим молодых на своей бричке, старался, хоть и без особого успеха, приложить усилия, чтоб торжество удалось. Под пронзительные звуки чарльстона, которые мадам Терзи пыталась с помощью одолженного у знакомых старинного граммофона сменить песнями вечно печального и смятенного Вертинского, кое-кто танцевал, а неня Миту яростно нес нескончаемый внутренний монолог, с нескрываемым отвращением глядя в усталое лицо Вырубова.
«Такую драгоценную девушку выпустили из рук, — говорил он про себя. — Кто скажет, что может случиться с ней там, на чужбине, куда хочет увезти ее этот осколок прошлого? Вскружил голову своей «благородной сединой». И искусной игрой на сцене. А у дуры Муськи сразу ноги подкосились. Да, ты, конечно, большой артист, — обращался он теперь напрямик к Вырубову, который, будучи далеким от бури, бушевавшей в груди у нени Миту, старался расположить к себе компанию, хотя роль явно ему не нравилась: — Ты — король среди своих, но какой толк от этого нашей девчонке? Куда уведешь ее? Прямо в звериную пасть буржуазии, которая проглотит ее, глупую овечку, и даже косточек не оставит. Что этой простушке только музыку и сцену подавай, это правда. Но мы куда смотрели? Почему не уберегли от тебя? Спрашиваешь: а что мы можем дать взамен? Но что дашь ей ты? Сам бы кое-как выпутался. А так… Отказался от революции, удрал. Перешел на сторону буржуазии и остался с тем, что на тебе. Тогда какой прок от твоей любви нашей бедной девчонке? Ни шелков на ней, ни бриллиантов».
Мать, много раз предупрежденная Марией, старалась как могла выглядеть веселой, но каждый раз, бросая взгляд на Вырубова, испуганно опускала глаза, когда ж выходила на кухню, сразу же принималась плакать. Мария брала ее за руку и выводила в сени, холодные, пропахшие запахами кислой капусты и керосина для примуса, стоявшего тут же на столе.
— Мама, последний раз прошу тебя. Не отравляй мне радостные минуты. Не ходи с таким видом, будто меня несут на кладбище.
— Какие радостные минуты, Мусенька? У меня сердце на части разрывается.
— Еще год, мама, и сердца разбились бы у нас обеих. Когда закончила бы учение и стала бегать по городу в поисках работы. Пока не пошла бы в содержанки к какому-нибудь офицеру.
— Упаси господь! Зачем говоришь такое?
— Говорю, потому что знаю. — Голос Марии выдавал злорадство. — И могу сообщить: один уже нашелся и готов взять на себя эти обязанности, насколько понимаю. Считай, что вырвалась из его клыков.
— Ах, Муся, что мы знаем о твоих мыслях, о жизни, которую ведешь с тех пор, как начала петь в хоре. Потом еще этот театр. Слишком рано заделалась самостоятельной. Приходила, уходила. А сейчас вот как говоришь. По-моему, могла бы остаться дома. Потому что где может быть лучше, чем дома? Пела бы в хоре собора. Могла бы найти учеников, учить музыке. В Кишиневе столько состоятельных людей, чиновников, коммерсантов, которые хотят обучить детей…
