— И все же странно, что тебе даже не хочется на них взглянуть. Но теперь начинаю понимать.
— Ничего ты не понимаешь. Думаешь, это склеп? Могила? Шкаф даже не закрыт. Кроме, разумеется, ящика. Хотя мама когда-то читала мне и письма. Только давно, очень. Тогда же я перелистала кое-какие книги. В основном это стихи. Признаться, не очень понимаю русский язык. Они ведь почти все — русские… Но есть и другие… Правда, все это, как я уже говорила, было очень давно. Сейчас, может, посмотрела бы другими глазами, но все не хватает времени. Мама, наверное, иногда приходит сюда — когда я в лицее, а отец в суде — наверно, открывает ящики, перелистывает книги, перечитывает письма. А может, и вовсе не приходит…
Позднее, через несколько дней, в такие же зимние сумерки, Мария спросила:
— Как ты думаешь, Тали, я могла бы просмотреть эти книги?
— Откуда мне знать? — нерешительно сказала та. — Маме может не понравиться. Но если шкаф все равно не закрыт…
— Но с собой я ничего не возьму.
— Да, да, брать не стоит. Однако если посмотришь здесь, никакой трагедии, думаю, не произойдет. К тому же вряд ли найдешь что-то интересное.
Но Тали ошибалась. Много, очень много радостных часов провела Мария, разглядывая эти книги. Тут обнаружилось много поэтов, о которых раньше она даже не слышала. В школе они даже не упоминались. Хотя в старых библиотеках города их, наверное, можно было найти. Но как она могла попросить их, если даже не подозревала о существовании таких книг? И теперь, усевшись на стул у окна, выходившего в столь знакомый дворик, погружалась в новый мир, неизвестный, нереальный, но очень близкий ее душе. Необъяснимое колдовство, никогда доселе не испытанное, овладевало ею, когда она читала стихи, изданные где-то далеко-далеко, в другом мире, в другой жизни и в другие времена:
Разве не о ней, не о ее судьбе писал Александр Блок в этом стихотворении? Или:
«Мир стал заманчивей и шире»… Сколько раз и она испытывала подобное чувство, взывая к нему, призывая из туманных загадочных далей!
Хоть подруга и заверила ее, что шкаф не скрывает никаких тайн, Мария все же порой натыкалась на них, испытывая необъяснимое наслаждение, пытаясь их разгадать. Так, напала как-то на тоненькую книжонку, в которой, хоть она и отличалась странной орфографией, узнала стихи Эминеску. Книга была издана еще до войны. На титульном листе красиво закругленным, четким почерком были выведены следующие стихи Бодлера:
А ниже:
«Нина, обожаемая! Только твой образ, только великая надежда снова увидеть тебя заставляют меня не предаться чувствам, которые выражены в этом стихотворении.
Эти стихи словно оторваны от моего сердца, их написал великий и очень несчастный поэт. Ты слышала об Эминеску? Здесь, я в Яссах, это кумир молодежи, какими были для нас Блок, Надсон, Хлебников. Посылаю тебе с Рэуту одну из его книг. Прочти ее! На этих страницах ты найдешь точно те же чувства, которые я столько раз хотел бы выразить, когда думаю о тебе А думаю о тебе я всегда».
Мария вздрогнула. Не желая того, она проникла в чужую тайну. Прочла строки, посвященные чужому человеку. Пусть даже и доамне Нине. Однако теперь ничего уже не поделаешь. Она посмотрела в сторону Тали. Поначалу хотелось поделиться с ней, однако та была целиком погружена в историю другой любви, любви графини Валевской к Наполеону. Стараясь прогнать чувство стыда и неловкости, она углубилась в чтение столь знакомых стихов:
