Начинало светать, но солнце еще не встало и свет разливался тусклый, как будто на другом конце ночи, в сумерках. Пытаясь пробить себе дорогу к змеящейся ленточке поезда, заря цеплялась за темные ветки мохнатых елей, которые, словно держась за руки, сбегали к полотну с обеих сторон. Казалось, поезд продвигается вперед сквозь призрачный и бесконечный зелено-серебристый туннель.
Женщина, неподвижно стоявшая у окна и жадными глазами оглядывающая горные пейзажи, и походила и не походила на Марию. Грациозность и детская непосредственность уступили место спокойной задумчивости и элегантности, которую подчеркивали дорожный серый костюм и тщательно причесанные волосы. Глядя на поросшие лесом горные вершины, на светлые лужайки и сумрачные ущелья, все еще утопавшие в ночной тени, наплывавшие внезапно и тут же навсегда исчезающие, наслаждаясь всей этой торжественной и благостной красотой, Мария все же витала мыслями где-то в другом мире, видела перед глазами другие места и слышала совсем другое, нежели монотонное и утомительное пофыркивание паровоза. Столько лиц, столько событий, столько света и тени накатилось на нее, когда она вышла сюда, в коридор вагона, и осталась наедине со своими мыслями… Но сквозь звуки музыки, сквозь мелькание длинных бесконечных улиц и тихих гостиничных холлов с удивительной настойчивостью пробивались в память и сердце все та же холодная влажная темнота сеней родительского дома и последняя проведенная там ночь.
«Бедная мама», — подумала она, вспомнив письмо, полученное в Бухаресте накануне отъезда. Она не додумала мысль до конца, но легко угадывала этот конец. Устроившись на работу помимо театра, возможно — кто его знает, — она бы не уехала так далеко с Вырубовым, не разделила бы с ним судьбу вечного бродяги, а обосновалась где-то поближе и таким образом могла бы надеяться, что время от времени удастся повидаться с родителями.
Но найти место помимо театра было несбыточной мечтой! И написала о том, что нашла его, только чтоб успокоить, убедить маму, что все у нее в порядке, есть все, чего душа пожелает, и она не затеряется в том огромном мире, который отныне открывается перед ней. Правдой же было то, что в Бухаресте дела театра шли все хуже и хуже. Тут у них не было такого восторженного и симпатизирующего зрителя, с каким театр столкнулся в Бессарабии. И когда руководитель русского оркестра из эмигрантов предложил ей петь в своем ночном варьете, она охотно согласилась. Саша, правда, недовольно наморщил лоб, но все же разрешил — чтоб заработала немного денег на туалеты. Поскольку с его аристократическими замашками, с привычкой останавливаться в лучших отелях доходы, по сути, нулевые, от театра были более чем недостаточны.
И если б еще только отели…
