— Я ничего не требую. Только бы побольше бывать с тобой. Ты же слишком часто оставляешь меня одну…
— Артист всегда одинок, Машенька, и ты должна это знать. Не только на сцене. Всегда и везде. Поскольку никто и ничто не может быть ему опорой, кроме того, что есть в нем самом, чем он является по натуре.
— А зрители?
— Зрители… Артист принадлежит только самому себе…
— Мне казалось: артист принадлежит людям, зрителям, публике.
— Принадлежать публике — значит не принадлежать никому.
— Но…
— Эх, девочка моя милая, мы залезаем в философские дебри. Я всегда был уверен, что у тебя светлая голова и доброе сердце.
— Но я говорю совсем о другом…
— Знаю. Знаю, о чем говоришь. И ты права. Знаешь что? Банда пока еще отлеживается. Дай немного поспать и мне, после чего — обещаю тебе — въеду в Прагу если не на белом коне, то по крайней мере с весьма пристойным внешним видом.
Паровоз вырвался наконец на равнину и стал издавать редкие победные гудки. Клубы беловатого дыма тянулись какое-то время вслед за вагонами, затем постепенно растворялись и пропадали. Остались далеко позади Буда и граница Чехословакии. После короткого и скромного обеда «банда» снова разошлась по своим купе. Приближение к дому возвращало всех к будничной реальности. Мария стояла на прежнем месте у окна вагона. Вокзалы и полустанки, мимо которых бежал экспресс «Дунай», настойчиво кричали: «Pozor!»[34] Наверное, на языке этой страны слово, то и дело наплывающее со всех сторон и написанное черными буквами с красным восклицательным знаком, означало что-то другое, но она понимала его значение таким, каким было на языке, известном ей с детства. Поэтому казалось, что восклицание «Позор!» обращено больше всего к ней. Но почему? Возможно, потому, что не оправдала надежд ее добрейших учительниц? Но разве не сказала она тогда, во время прощания, разве не объяснила всего домнишоаре Елене? В ответ на ее прямой вопрос: что бы она стала делать с дипломом, который, возможно, через несколько месяцев получила бы, домнишоара Елена неуверенно ответила:
— Откуда мне знать?.. Хотя мы никогда об этом не говорили, думаю, у Аннет были какие-то виды. Более достойный путь…
Домнишоара все больше теряла уверенный, хоть и жалостливый, тон, которым поначалу заговорила с ней.
— …Более достойный путь, чтоб завершить образование, — оживилась она, поверив, что нашла правильный выход.
— Ах, домнишоара Дическу! — удрученно вздохнула Мария. — Каким образом домнишоаре директрисе удалось бы найти этот выход? У меня достаточно трезвая голова, чтобы понять, какие трудности должны ждать впереди. Вы знаете, я сама порой удивляюсь, до чего взрослой себя чувствую! Моя подруга Тали, одногодка, кажется мне ребенком, младшей сестрой. И на это есть основания. Она не пережила и не видела столько, сколько пережила и видела я. Поэтому я сомневаюсь, чтоб у домнишоары Аннет был хоть малый шанс помочь мне. И потом, и потом, тут есть и другое… Я люблю Вырубова…
— Господи! Значит, это тоже правда?
Взгляд домнишоары Елены стал метаться по салону в поисках опоры, пока не остановился на портрете Вани. Только воспоминание о его беспорядочной, впустую растраченной жизни, как казалось ей, придало ей сил, чтоб понять заблуждение Марии, не осудить ее и не изгнать окончательно из сердца. Она только с горькой грустью проговорила:
— Думаю, это еще бо́льшая ошибка. Мужчины не заслуживают того, чтоб отдавать им жизнь. Тем более такую молодую и многообещающую, как твоя. Но, к сожалению, жребий брошен. И насколько я понимаю, что бы мы здесь ни говорили, тебя ничто не разубедит. Разве что время расставит все по своим местам, что-то изменит. И дай бог, чтоб изменило к лучшему. Я, Мария, зла на тебя не держу. Но Аннет, домнишоара директриса, видеть тебя не хочет. Она слишком разочаровалась в тебе.
Мария и сейчас почувствовала, как к горлу ее подступает такой же комок, какой подступил тогда, в доме наставниц. Она выглянула в окно. Приближалась какая-то небольшая станция. Чистенький домик с зелеными ставнями и водонапорная башня. «Pozor» — кричала издали надпись, смысл которой теперь был ей понятен.
