— Там, откуда приехала она, березы не очень-то растут. Зато взамен много растений, из которых изготовляются жидкости, в употреблении которых ты, кажется, переборщил.
— Хм.
Мозжухин рассмеялся горьким, болезненным смехом.
— Разумеется. А тебе весьма подходит роль счастливчика. Совершаешь очередную поездку, очередной налет, если не совсем туда, где растут березы, то, по крайней мере, поблизости, после чего приезжаешь с такой милой девушкой. Я, однако, прикован к этому городу. Что мне делать в тех местах?
— Эта милая девушка, Ваня, когда-нибудь поразит мир. Запомни мои слова.
— Здесь? — Мозжухин сделал жест, словно хотел собрать в кулак множество людей, находившихся в этом большом, сверкающем зале. — Здесь? Какой толк стать большим артистом здесь? Все равно останешься для них чужим.
— Ну что ты, Ваня. Почему так пессимистически настроен сегодня? Хотел только заметить: большая беда в том, что это ваше чудовище остается немым. Машенька могла бы стать одной из звезд на его небосклоне.
— Типун тебе на язык, Вырубов!
Мария удивленно вздрогнула. Мозжухин даже осенил себя крестом.
— Не накликай беды, Саша! Дело как раз к тому и идет, что вскоре оно заговорит. И тогда один бог знает, кто устоит на ногах. Начнем бормотать, точно какие-то кретины, перед аппаратом. Давай лучше выпьем за встречу. Расскажи, как дела в театре!
— В другой раз, брат, в другой. Тогда — с удовольствием. Сейчас же у нас деловая встреча.
Но напрасно Вырубов спешил отделаться от приятеля. И эта встреча не дала никаких результатов, хотя он очень на нее надеялся. Пожалуй, он и сам отлично это понял, поскольку сразу же стал напиваться, словно бы единственной его целью было наклюкаться, как Мозжухин, который по-прежнему сидел в одиночестве за своим столиком. И, к великому огорчению Марии, продолжал пить все последующие дни. Ей до того тошно стало, что в какой-то день она подумала было: а не уехать ли? Но куда, куда она могла уехать? Домой? Кто ее там ждет, в особенности после всего случившегося. В Прагу? Без него? И что там делать? Закрываться в одной из комнат квартиры, стены которой от пола до потолка уставлены полками с книгами? Библиотека была огромной, тут были книги на французском, английском, немецком и, разумеется, на русском языках. Хозяин квартиры, уехавший или умерший, Мария так и не узнала этого и не была уверена, что знает правду и Вырубов, был, как видно, большим библиофилом…
Она взяла книгу, открыла ее, остановилась на строках:
Гёте. Странно, как созвучны эти стихи с ее положением! Она тоже не одна. И все же как одинока!
А что будет дальше? Неужели никогда не кончится это чудовищное положение?
Дни проходили пустые, не принося никаких изменений. С пустыми, ничем не заполненными утренними часами, которые тянулись до обеда. С беспорядочными ночами, которые приходилось проводить в компаниях выпивох. В часы, когда Вырубов оставался трезвым, она все более настойчиво просила его уехать. Куда угодно, где можно было бы вести более тихую и спокойную жизнь. Вырубов невесело, скорее озлобленно смеялся:
— Машенька, девочка, в мире, который ты выбрала для себя и в котором должна будешь прожить жизнь, никогда не существует покоя. И напрасно будешь метаться, ездить, кочевать в поисках его. Но тебе ни о чем не следует беспокоиться. Со мной не будешь знать никаких лишений. Только потерпи немножечко.
— Но пойми же, наконец, Саша: я уехала с тобой не для того, чтоб вести шикарную жизнь. Меня не интересует еще и еще одно платье или подобные блага. Могу прекрасно прожить на единственной чашке кофе с таким вот рогаликом в день. Думалось, сумею чего-то добиться, что-то сделать. Иначе…
Хотелось сказать: «Иначе зачем было уезжать из Кишинева? Тянуть ото дня ко дню можно было и там!» Но история повторялась, и не стоило все начинать сначала. И потом, разве не она твердила ему тогда, ночью, прошедшей зимой, в первую их ночь, твердила как клятву: «Я тоже сделаю все, что будет в моих силах, чтоб не пожалел, что взял меня с собой!»
И снова искала успокоения в книгах. Листала их, останавливала взгляд на отдельных страницах… Ирреальный, придуманный мир, лишенный дыхания живой жизни. Подобные книги всегда нравились Тали. Да что Тали? Когда-то и она сама читала их, затаив дыхание! Тут были также книги по философии, политике, исторические трактаты, книги по вопросам права, но она даже не открывала их: все равно ничего не поймет. Но вот наконец снова томик стихов. Тютчев. Дуновение знакомого дыхания, столь близкое и ее душе!
