Перед отъездом Мария столкнулась лицом к лицу еще с одним видением прошлого. Вместе с шумной компанией артистов, художников и певцов, которым Вырубов давал прощальный ужин, они очутились глубокой ночью в мастерской какого-то художника. Мастерская была сплошь уставлена картинами, но одна из них сразу же привлекла внимание Марии. Полутемная комната, тускло освещенная лишь лунным светом, пробивающимся сквозь узкое окошко. В этом полумраке стояла, прислонясь к стене, молодая танцовщица с бледным-бледным лицом, бледность которого еще сильнее подчеркивало темно-синее платье с бесчисленным количеством оборок. По ту сторону подоконника стоял мужчина, играющий на гитаре. Его лицо, отмеченное поразительной красотой, было омрачено грустью… Жаркая радость, смешанная с горькой тоской, захватила сердце Марии. Она узнала молодую танцовщицу, в особенности же — игравшего у окна мужчину. Как, наверное, узнал его и каждый из находившихся в мастерской. Мужчина этот был идолом миллионов любителей кино во всем мире: Рудольф Валентино. Танцовщицей была его последняя любовь, Пола Негри. Мария воочию увидела угол Подольской улицы, фасад кинотеатра «Колизеум» и огромные афиши, с которых глядело лицо этого ослепительного мужчины. От него сходили с ума буквально все женщины города. Была среди них, разумеется, и она. Разве не грезила она о нем ночи напролет, стараясь вновь и вновь вообразить в памяти это колдовское лицо? И разве даже сейчас, когда Рудольфа Валентино больше нет на свете, не чувствует она сердечной дрожи при мысли о том, что он переступал когда-то порог этой мастерской? Находился здесь, рядом с Полой Негри, таким же кумиром миллионов. Смотрел ей в глаза, играл на гитаре…
Это было прощание не только с Парижем призраков, но и с тем призраком, с тем сладким и дорогим фантомом, которым была ее юность.
Саша был непривычно взволнован, когда спустился с брички, чтоб позвонить в дверь пансиона. Это была нарядная, даже кокетливая трехэтажная вилла с мансардой. Цветы небольшого палисадника перед домом вели к аллее, кончавшейся тремя ступеньками, над которыми была стеклянная крыша, укрепленная на двух изящных металлических столбах. Табличка со словами «Пансион Ингеборг», как и выгнутая медная ручка, были тщательно начищены; блестели, как зеркало, стекла широких окон. Сидя в пролетке, которая доставила их с Южного вокзала, Мария думала, что люди, живущие в этом доме, должно быть, всегда в хорошем расположении духа, ведут спокойную, размеренную жизнь. Но что предстоит испытать здесь ей?
Горничная, открывшая дверь, изумленно всплеснула руками и быстро побежала по коридору, выкрикивая что-то на удивительно певучем языке. Через мгновение она вернулась в сопровождении немолодой дамы, одетой в темное платье с высоким воротником и длинной цепочкой на груди, к которой было прикреплено пенсне. Подчеркнуто скромное платье, простая прическа — волосы стянуты в тугой пучок — делали ее в чем-то похожей на мадемуазель Аннет Дическу. Однако в отличие от той госпожа Ингеборг Вайсмюллер, владелица пансиона, производила впечатление женщины веселой и общительной. Это было видно с первого взгляда. По тем же ямочках на щеках, когда она улыбалась, по смеющимся глазам и энергичным жестам.
— Ah meine kleine Frau, s’il vous plait, seien Sie…[37] — проговорила она, мешая немецкие слова с приблизительно звучащими французскими. — Добро пожаловать! Надеюсь, будете чувствовать себя здесь как нельзя лучше!
Создавалось впечатление, что она тысячу лет знакома с Марией и с нетерпением ждала ее приезда. Значительно позже Мария поняла, что, несмотря на то, что у фрау Инге в самом деле было добрейшее сердце и она действительно очень гостеприимна по натуре, женщина заранее знала об их приезде и, даже более того, была осведомлена о многом, касавшемся жизни Марии и Вырубова. Тот написал своей старой знакомой еще из Парижа.
— Йозеф, Ева! Багаж в седьмую комнату. Ванну для госпожи и чай в маленький салон!
