Как видно, страдание вечно, как мир, не минует даже избранных. Полностью, однако, она нашла забвение, когда напала на книгу, целиком поглотившую ее. Читать по-французски было нелегко, но когда она углубилась в текст и догадалась, о чем рассказывается, стала вникать в каждую подробность. И хоть понимала далеко не все, сумела проникнуть в ослепительную великую и трагическую судьбу знаменитой певицы, которую, как и ее, тоже звали Мария. Мария Малибран. Потрясала сердца зрителей и умерла, как умирает настоящая артистка, почти на сцене. Какая жизнь! Какая судьба! Сколько страданий и сколько блеска! На два дня она полностью забыла о Саше и обо всем, что ее окружало, об их шатком, неустойчивом положении.
Когда ж окончательно оторвалась от книги, то увидела, что Вырубов спит средь бела дня. На этот раз он спал так, как отсыпался в дни, когда удавалось преодолеть проклятую страсть к спиртному, когда начинал приходить в нормальное состояние.
На следующий день они позавтракали в скромном кафе по соседству, затем стали бродить по городу. Он — взвинченный, раздраженный, она — молчаливая, задумчивая — чтоб дать ему возможность полностью прийти в себя. Внезапно он попросил ее подождать на террасе небольшого ресторанчика на площади Тертр, а сам исчез. «Не устоял, — огорченно подумала она. — Но не хочет пить у меня на глазах». Появился он, однако, очень скоро, причем сидел в такси, куда пригласил и ее. От него слегка несло спиртным, но пьяным назвать было нельзя. Машина, за рулем которой сидел, разумеется, бывший капитан или какой-нибудь другой чин, медленно везла их по все новым и новым кварталам. Мария снова поразилась тому, до чего огромен этот город, каждый раз казавшийся новым и другим. В конце концов они остановились на почти пустынном шоссе напротив ворот, которые обрывали монотонный бег длинной, бесконечной стены, затененной старыми высокими деревьями. В то время как Вырубов покупал несколько лилий у одной из цветочниц, раскинувших свои лотки у ворот, ей удалось прочесть на черной табличке слова «Кладбище Сен-Уэн». Кладбище? Значит, здесь лежит кто-то из его близких? Они пошли по затененным аллеям вдоль памятников и мраморных плит. Несмотря на значительную удаленность от города, кладбище было богатым и ухоженным. Остановились они перед совсем скромной могилой — плитой из серого камня и такого же цвета православным крестом, выполненным незатейливо, без украшений и позолоты. На табличке, висевшей на кресте, были написаны только имя и фамилия: Татьяна Черкезова-Альт. Ни даты рождения, ни года смерти… На плите Мария прочла:
«Как смогла бы свеча, даже если б горела, словно пламя твоего сердца, воспротивиться такому урагану?»
Вырубов упал на колени, рассыпал по плите лилии и погрузил в них лицо. Плечи его содрогались от рыданий. Смущенная Мария не знала, что делать, что говорить. Она тоже опустилась рядом с ним на колени и положила ему на плечо руку. И только теперь, казалось, он вспомнил о ее присутствии. Медленно поднялся, вытер платком глаза и проговорил сдавленным от волнения голосом, указав слегка театральным жестом на могилу:
— Здесь, Машенька, голуба, погребено мое сердце!
После чего склонил голову и погрузился в горькое молчание.
Мария еще больше растерялась. Что это значит? Вырубов привез ее на могилу бывшей жены? Но ведь она, как видно, не носила его имени? Значит, страстная любовь? Выходит, так. И как следует держаться ей в столь щекотливом положении? Как выразить свое отношение к происходящему? Но что это значит: выразить отношение? Что она чувствует при этом — вот в чем вопрос. Может, она должна чувствовать себя оскорбленной, униженной словами о том, что здесь похоронено его сердце? Но ведь говорилось это о мертвой, умершей — и как видно, давно — женщине! Как бы там ни было, но она не испытывала никаких особых чувств, кроме, пожалуй, чисто детского любопытства, словно человек, проливавший слезы над этой могилой, вовсе и не ее муж. Его печаль не вызывала в ней ни сочувствия, ни ревности. Странное дело! Это, пожалуй, впервые в жизни она ощутила подобное безразличие в душе. Ей стало стыдно, словно сделала что-то недостойное; подойдя к Саше, она взяла его под руку и так осталась рядом с ним, пытаясь разделить его скорбь, хотя по-прежнему понимала, что полностью безразлична к этой скорби.
Домой они вернулись молчаливые, каждый был занят своими мыслями. Вырубов еще валялся дня два в постели, затем в какое-то утро, когда они завтракали все в том же кафе, внезапно сказал:
— Скоро уедем, Машенька. Как того желала… Ты права. Делать здесь нечего.
Мария оживилась, но вместе с тем и ощутила болезненный укол в сердце, вызванный разочарованием. Ведь все же где-то в глубине души у нее тлела крохотная искра надежды, что настанет день, когда она переступит порог Парижской консерватории.
— Очень хорошо, — сказала она. — Уедем.
