– Искренняя связь в семейной жизни, – объяснял Мешулам, – дело личное, а не общественное. Ведь идеологически я ничего не могу сказать против двух моих бывших подруг. Обе сознательные члены кибуцного движения по сей день, и с обеими я могу контактировать с большим идейным удовлетворением. Но диалектически нет противоречия между этим и тем, что я упомянул ранее, отсутствием искренней связи. Отношение между полами является именно половой функцией, а не только общественной, и тут-то скрыта проблема.
Сказал и не объяснил, что с ним иногда бывает.
И тут Лизель и Эликум отпили кофе, пока Мешулам, закрыв глаза, погрузился в размышления. Затем продолжил:
– Иногда я думаю, а не прав ли был Шопенгауэр в своем отношении к браку, говоря: мужчина должен жениться дважды в жизни. Один раз когда ему восемнадцать, а ей сорок, второй – когда ему сорок, а ей – восемнадцать; в первом случае она дает мужчине чувство материнства. Во втором – он дает ей чувство отцовства. Ну, и опыт в обоих случаях. Вот. А я дважды женился на женщине моего возраста. Неудивительно, что дважды потерпел неудачу.
– Ха, – с каким-то даже удовольствием сказала Лизель, – идея великая, но трудная. В первом случае он хоронит ее, во втором она его. Много хлопот в этой методе. Два раза похороны, два раза свадьбы, адвокаты, раввины. Я за экономию. Опыты делают в лабораториях. Потом и жениться можно, если это необходимо.
– В лабораториях? – вскинулся Мешулам. Слово это было привычным в его лексиконе, и он хотел понять о какой лаборатории говорит Лизель.
– Кровать, – сказала Лизель, – простая кровать или двуспальная. Для того, кто любит себя, в ней удобно чувствовать.
– А? – сказал Мешулам. – Ну, да… А я думал, что у тебя какая-то идея.
– Разве это не идея? – Лизель стояла на своем.
Эликум полагал, что зря старался, желая ближе познакомить Лизель и Мешулама. Лизель пришла из абсолютно иного мира, и только рубленное воспитание и образование, то, что называется «инженерией человеческих душ», быть может сможет произвести в ней изменения.
В общем-то изменения произошли, но это случилось намного позднее. Тем временем исполнился год со дня прихода Эликума в кибуц. На общем собрании было решено, с оговорками, принять его членом кибуца со всеми вытекающими из этого правами и обязанностями. Эликум написал об этом деду. И Эфраим, который и не заметил, что уже прошел год со времени, как внук его свихнулся, поторопился приехать в один из дней на машине, поднялся на холм, вышел, опираясь на палку, приказал людям, пасущим скотину на лугу, показать ему, где он может найти господина Эликума Бен-Циона.
Эликума вызвали, и он вышел из палатки вместе с Лизель встретить деда.
– Кто это? – спросил Эфраим, испуганно указывая палкой на девушку, широкобедрую, в шортах, с дерзким лицом, глядящим на него с большим удовольствием.
– Это Лизель, – сказал Эликум, обнял деда за плечи и поцеловал в обе щеки. – Идем, дед, попьем чай в столовой. Почему ты не сообщил, что приедешь?
– Чего вдруг? Или я должен получить разрешение от вашего начальства, чтоб сюда приехать? Да все это вокруг, – он обвел палкой в воздухе все здания кибуца и скривил лицо, как будто перед ним был лагерь прокаженных, – все это оплачено из кармана граждан. Мы платим налога, а они делают всяческие спекуляции… Яйцо учит курицу, как управлять курятником… ну, пошли пить чай. За этот чай я уже заплатил достаточно налогов.
– У тебя чудесный дед, – прошептала Лизель Эликуму на ухо.
– Не дай ему уйти отсюда. Я умираю как хочу услышать, что он говорит. Какой мужик!
– Я говорил тебе – ответил ей с гордостью Эликум.
– Что ты мне говорил? – процедила она. – Что у него буржуазная семья, которая использует дешевый арабский труд… Что дед твой осколок старого поколения, что надо его забыть… ты идиот, Эликум.
– Что она тебе там шепчет? – решил узнать Эфраим. – Госпожа молодая, забыл ваше имя, вы можете говорить во весь голос. У Эликума нет от меня секретов.
– Меня зовут Лизель.
– Красивое имя выбрали себе. Нет уже еврейских имен в мире? О чем же ты с ним шепчешься? Не бойся меня. Мне уже шестьдесят девять.
– Да вы моложе и симпатичнее всех вместе взятых в этом кибуце, – сказала Лизель.
– Слышишь? – сказал Эфраим Эликуму. – Вот, подруга твоя говорит тебе, что следует убираться отсюда, пока не станешь таким же, как они. Эликум, одно твое слово, и я покупаю тебе прекрасное хозяйство… Где захочешь. Ты слышишь? Хозяйство с цитрусовым садом и домом, и будешь ты человек, как это ведется в твоей семье. Для этого я и приехал, сказать тебе.
– Нет у него здесь ни одного товарища, – сказала Лизель, – кроме меня он тут почти ни с кем не разговаривает.
– Это очень хорошо, – сказал Эфраим, – о чем и с кем есть ему тут разговаривать? Надо сложить чемодан и бежать отсюда как можно скорее. Там, снаружи, большой и прекрасный мир. Приезжайте погостить к нам в мошав, госпожа Лизель. Вы можете его заставить. Женщины могут. Ого, еще как они могут.
После того, как они напоили Эфраима несколькими чашками чая, Эликум предложил показать деду кибуц.
