– Я не мечтаю сверх того, что мне положено, мальчик мой. Я здесь одна в чужой стране. О чем я могу мечтать? Может, лишь о том, что в один прекрасный день я сбегу из кибуца и доберусь до места, где нет стольких сумасшедших… Скажи, ты бы согласился вместе со мной сбежать из кибуца? Родители у тебя богачи, брат-адвокат, пусть помогут… А я всегда смогу продать скрипку, если это выгодно.
– Я отказался от наследства и сказал брату то, что думаю о нем и о его профессии. Лизель, ты и я – два разных мира, чтоб ты знала… Какое невероятное расстояние между нами, Лизель, ты даже понятия не имеешь… как по разные стороны земного шара.
– Идиот, – сказал Лизель, – какой же ты идиот.
С той ночи Эликум и Лизель начали встречаться почти каждый вечер, но вместо прогулок по тропе к плантациям, они сразу же после ужина шли к нему в палатку. Ей не мешало, что он ставит пластинки на граммофон, и она радовалась, что из ночи в ночь он забывает их менять и иногда граммофон стоит безмолвно часами.
Как-то ночью она сказала ему:
– Если ты уже решил остаться здесь, почему у тебя нет ни одного товарища в кибуце? Почему не было у тебя подружки до того, как я появилась? Что это у тебя за жизнь?
– Ты ведь знаешь, есть у меня товарищ, – оправдывался Эликум.
– Это товарищ, старикашка этот? Ему впору быть твоим отцом.
– Ну, в определенном смысле он мой духовный отец, – сказал Эликум.
– Слушай, друг, у тебя есть отец в Тель-Авиве, и если ты захочешь, сможешь его увидеть в течение часа. Но к нему ты не едешь… Был бы у меня отец в Тель-Авиве, Эликум, не гнила бы я здесь даже минуту… А ты мне что-то болтаешь об этом сумасшедшем Мешу-ламе… Тоже мне отец! Старый распутник и сутенер, а не отец.
– Как тебе не стыдно, Лизель?
– Мне стыдно?! Так я тебе скажу простые вещи, этот духовный отец твой дважды разводился, а теперь от него беременеют одна за другой все эти его подруги. И он шлет их в больничную кассу в Тель-Авив делать аборты… Твой великий идеолог… Он дает им направления в больничную кассу на бланках кибуца… О да, великий человек, Мешулам Агалили.
– В дела, которые между ним и мною, нечего вмешиваться, – отрубил Эликум.
– Ну да, дела между вами принадлежат жизни идеалистов. Принадлежат сельскому хозяйству.
– Вопрос твой верен, только смотришь ты на него с мелкобуржуазной точки зрения.
– Я? С мелкобуржуазной?! Ну ты даешь, парень, ты хоть сам слышишь, что бормочешь? Иногда мне кажется, что ты в самом деле законченный идиот.
Чтобы изменить мнение Лизель о Мешуламе Агалили, Эликум предложил ей вместе с ним посетить того, побеседовать, познакомиться поближе. Лизель рассмеялась, но согласилась. В один из вечером они пришли к Мешуламу, который усадил их и угостил кофе. Мешулам объяснял Лизель каковы причины прихода Гитлера к власти в Германии, перечислял одну за другой причины поражения социал-демократов, затем перешел к объяснению антисемитизма нацистов, цитировал по памяти «Майн кампф» Гитлера и доказывал, что по всем признакам, дни гитлеровской власти сочтены.
– Но за тот ущерб, который он причинил евреям, – возвысил голос Мешулам, – он дорого заплатит. Вот, Лизель, ты, к примеру, жертва Гитлера. Сволочь эта, конечно же, будет раздавлена и уничтожена, но кто вернет тебе годы, которые ты провела без семьи? Дорогие годы без отца и матери? Хоть мы здесь, в кибуце, стараемся сделать все, чтобы дать тебе чувство настоящего, теплого дома, но ничто заменить не может отца и мать. А у них, твоих родителей, разве сердце не разрывается в эти минуты, когда мы их здесь упоминаем? Дорого он заплатит за разрушение молодых душ.
Эликум поглядывал на Лизель, боясь, что она откроет рот и начнет о беременностях и абортах, но она помалкивала.
– Я надеюсь, и даже немного верю, – добавил взволнованно Мешулам Агалили, – что кибуцное движение возместит вам потерю дома и семьи. Мы делаем все возможное, и нет жертв, на которые мы не пойдем. Но каковы наши ресурсы? Бедны мы, а тяжесть дел, на нас возложенных, велика. Прости нас, Лизель, если не всегда желаемое совпадает с действительным.
– Я не жалуюсь, – сказала Лизель.
– Счастливая ты, – улыбнулся Мешулам, – что есть у тебя такой друг, как Эликум.
– Эликум ребенок, – сказала Лизель, – добрый, но этакий маленький сирота, точно как я. Сироты могут вместе плакать, но они не могут помочь друг другу.
Слова эти Мешулам и Эликум пропустили мимо ушей и продолжали пить кофе.
Затем Мешулам Агалили рассказал о своей жизни, о борьбе в кибуце и вне его, о женитьбах, которые кончились неудачно, дважды неудачно, и всегда по одной и той же причине: отсутствию искренности между мужем и женой.
