Битый час Венедикт обзванивал бывших одноклассников, сокурсников, знакомых спортсменов. Те в свою очередь обратились к своим знакомым. Словно волна от камня, брошенного в озеро, расплывалась кругами по городу просьба Венедикта сдать «бэушные» вещи. Ушастый «запорожец» Садыковского курсировал по улицам. Скутельник выходил из автомобиля и собирал пакеты у знакомых и малознакомых людей. К вечеру пол на складе был завален футболками, майками и трусами всевозможных размеров и расцветок. Веня вытряхивал «товар» из пакетов. Директор сортировал его, завуч укладывали на полки. Положив последний рваный кед в коробку из-под обуви, Битков сел на стул передохнуть.
– Мы в тебе не ошиблись, – сказал он к Венедикту, который едва стоял на ногах от усталости и тоже присел рядом. – Ты не думай. Это бывший завхоз подвёл нас «под монастырь».
– А я и не думаю, – ответил Веня. Он знал от рабочих, что с незапамятных времён ключ от склада хранился у Садыковского, который пережил не одного завхоза.
– Сегодня ты помог нам, завтра – мы тебе, – пообещал Садыковский.
– Знаю – человек человеку друг, товарищ, брат и жена соседа, который всегда в командировке.
– Напрасно иронизируешь.
– Жизнь покажет, – философски ответил Веня.
– Расходимся, – сказал Битков. – С завтрашнего дня ты на «больничном», – напомнил он Венедикту.
Садыковский взялся подвезти Скутельника и высадил того по его просьбе возле дома Работников просвещения на тёмной улице. Свет горел только над главным входом и на верхнем этаже в кабинете Евсеева. У ограды Веню облаяла рыжая лохматая дворняга с ошейником, но, обнюхав, признала, и вяло повиляла хвостом, давая пройти. Сторож-студент впустил внутрь. Венедикт прошел в актовый зал, зажёг свет и поднял крышку чёрного рояля. Прежде чем начать занятие он отправился проведать Евсеева. Завхоз сидел в старом полуразвалившемся кресле. Обивка его свисала клочьями так, словно об неё точили когти кошки. На коленях Анатолия лежала раскрытая энциклопедия. Он поднял голову:
– Веня?! Привет, коллега в квадрате. Я думал это сторож в зале…
Скутельник поднял стул за спинку и переставил напротив Евсеева. Меньше всего он ожидал увидеть Анатолия за чтением.
– Почему в квадрате? – поинтересовался Скутельник.
– Ты пианист и я пианист, ты завхоз и я завхоз… Что удивлён? – спросил Евсеев. – Думал, кроме пьянства я ни к чему не приспособлен?
– Вовсе нет.
– Иногда для разнообразия полезно полистать. – Евсеев захлопнул книгу и положил на стол. – И по клавишам для общего развития тоже полезно постучать. И в хоре попеть. И винца выпить. Всё что не во вред – то во благо.
– То есть занятия музыкой для тебя развлечение?
– А для тебя нет?! – Евсеев искренне удивился. – Ты действительно рассчитываешь окончить школу, поступить в училище и продолжить музыкальное образование в консерватории или институте искусств имени Музическу?
– Я так далеко не заглядывал, но почему бы нет.
Евсеев с любопытством и сожалением смотрел на приятеля.
– Единственно, чего ты добьёшься на этой стезе, это выступление с фольклорным ансамблем «молдавский депурпле» на сельских свадьбах, крестинах и похоронах. В двадцать четыре года можно попробовать играть в покер или бридж, но претендовать на лавры Генриха Нейгауза, Харви Ван Клиберна, Эмиля Гилельса или Святослава Рихтера более чем глупо. Уже в детстве они давали концерты. При наличии огромного таланта и не менее огромной усидчивости к тридцати годам ты, возможно, дотянешь до уровня кишинёвской госфилармонии и то на третьих, ну, если повезёт – на вторых ролях, но никогда не заиграешь хотя бы так, как играет Миша Альперин или, скажем, Александр Палей, ныне благополучно эмигрировавший в штаты. Если ты серьёзно думаешь о карьере музыканта, то, – Евсеев запнулся, подбирая слова, – округ и без тебя хватает идиотов.
– Вообще я собирался выучиться вокалу…
– Я тоже люблю попеть после бутылки портвейна. Знаешь – оттягивает.
– А если серьёзно?
– А если серьёзно, Веня, моя главная задача – заработать денег и обеспечить себе сытую и, к сожалению, неминуемую старость. Все эти бемоли, диезы и тритатушки под шотландскую волынку хороши для пенсионеров и школьников. По-моему, ты ещё не вынырнул из детства, Веня. Живёшь фантазиями, – Евсеев закурил. – Пытаешься запрыгнуть в давно ушедший вагон и даже не знаешь, твой ли это поезд. Хочешь, я угадаю, зачем ты пришёл в Дом работников просвещения? (Веня кивнул). Наслушался попсы или рока, взыграла гордыня, захотелось славы Джона Леннона, Элтона Джона, Фредди Меркьюри или Томаса Андерса. Все мы заслушивались «битлами» и «роллингами», все хотели походить на них, но далеко не всем дано дотянуться до их уровня. Мы родились не в той стране, Веня, и росли не в той среде и не в том обществе. Опустись на землю. Таким, как мы, нужно зарабатывать на хлеб насущный в поте лица, а не мечтать о кренделях небесных.
– Ты меня призываешь отречься от служения музам и посвятить жизнь добыче презренного металла? – полушутя спросил Скутельник. Последние дни второй человек призывал его «опуститься на землю».
– Скоро едем к братьям-румынам. Ты готовишься?
