Вообще хижина была небольшая – голый пол, стены без окон (наверное, чтобы Колька не вывалился) и крыша. Я подумал, что Коля, пожалуй, скучный человек, если ему не хочется обустроить здесь все как следует. Ну я не знаю, создать уют, что ли… Я бы уж постарался.
Он как будто прочел мои мысли:
– Ничего нет, чтобы можно было матрасы расстилать. Тут летом запросто можно ночевать втроем, а то и вчетвером. Ко мне Женька приходит, бабушка разрешает с ночевкой друзей приглашать.
– Женька? Какой Женька? Джон? – Я попытался скрыть зависть и, наверное, немного переборщил, сделав такой удивленный вид. Ну да, Джон. Какой же еще Женька на нашей улице.
– Ты тоже его знаешь? – на этот раз как будто искренне обрадовался Коля. – Вы из одной компании, да? Приходи тогда тоже ко мне с ночевкой. А утром на море поедем. Папа возит нас на машине за город. И Женьку возьмем. Он такие огромные сердолики умеет находить! А ты собираешь их?
Я молча кивнул. Ну, сейчас снова начнется хвастовство! Вроде вежливый парень, гостеприимный. Вроде ничего не сделал мне плохого. Почему меня от него так воротит?
– У папы в мастерской целых два ведра сердоликов стоит!
– Ты помогал собирать? Или Женька? – хмыкнул я.
– Ну… По-всякому, – уклонился он. – Папе просто тоже они нужны. Он лампу хочет обклеить, чтобы светились, как витраж. Кстати, у нас и витражи есть, пойдем покажу!
Мы спустились, и Коля повел меня в дальний уголок двора, где громоздилась деревянная постройка. Издалека я принял ее за сарай, но когда мы подошли ближе, я увидел, что это огромный корабль! Почти в натуральную величину!
Он был как настоящий. Корпус будто скользил между деревьями по зеленым волнам листвы, по белым барашкам пенных гребней – комочкам тополиного пуха. Еще немного, и он поднялся бы в воздух к облакам – величественный и грациозный фрегат с карандашного наброска. Тот самый, на фоне которого сидели мы с Синдбадом.
– Идем! – махнул Коля рукой. – Это папина картинная галерея. Внутри есть кубрик и кают-компания. Кубрик – это помещение, где матросы спят, а кают-компания – что-то вроде гостиной. Для капитана и других важных лиц. И для почетных гостей. Когда к бабушке приезжают родственники, она ставит им в этих каютах раскладушки. А вообще отец развешивает там свои работы. Картины разные. Живопись. Мозаику. Чеканку. Хочешь посмотреть? Только осторожно. Обычно он не разрешает впускать в картинную галерею случайных людей, но тебе, я думаю, можно.
Мы взошли по трапу – пожалуй, это было единственное неправильное, не морское, не средневековое. Трап был совсем не корабельный. Скорее, самолетный, только деревянный. Проще говоря – обычная лестница со ступеньками. Зато палуба оказалась сделана на совесть: покрытый лаком фальшборт[6], капитанский мостик, вращающийся штурвал, высокая надстройка на корме – ют… И ванты – веревочные лестницы, ведущие к реям и облакам. Не было только парусов. Мачты стояли голыми столбами, как три скелета.
– Вот сюда, а теперь направо!
Пройдя по узкому проходу, мимо иллюминаторов с синими витражными стеклами, в которых отражались чайки, мы оказались в просторной комнатке. Судя по всему, она и называлась кают-компанией. Там не было мебели, зато по стенам были развешаны картины и круглые, похожие на медные щиты с отчеканенными узорами. На дощатом полу лежал огромный ковер – видимо, ручной работы – со сложным узором из прелых коричневых (от слова «корица»!) листьев, сухих веточек, сморщенных красных ягод и лиловых спиралей. На него падал радужный свет из витражных окон. Витражи были уже не синие, с чайками, а цветастые, надуманные, непонятные. С лабиринтами улиц и разноцветными фонарями, пряничными домиками и игрушечными каруселями. Впрочем, возможно, эти образы мне только мерещились: в бликах ярких пятен не было четких очертаний. Наверное, смысл был в том, что каждый мог увидеть то, что ему хотелось. Абстракционизм – кажется, так это называется.
Картины тоже были разными. Натюрморты с глиняными вазами, засушенной лавандой и оранжевыми «китайскими фонариками» (так называют растение физалис), пейзажи осеннего неухоженного парка с полусгнившими сиротливыми скамейками, улочки, храмы, мечеть со стрелами старинных минаретов и бездомные коты, сидящие за спинами рыбаков на набережной. Было много и странных портретов – вот прищуривший глаз фокусник из приезжавшего прошлой осенью шапито, вот старушка, которая продает в храме свечи, вот проводник поезда на перроне, вот продавщица билетов в старом парке аттракционов… Но больше всего было моря. Как у Айвазовского. Парусники, шторма, штили, рассветы…
– Коленька-а! Ко-о-ля! – раздался голос снаружи.
Я как будто проснулся.
– Бабушка. Обедать зовет. – Коля капризно закатил глаза.
Человека обедать зовут, заботятся о нем, а он еще недоволен…
– Иду, ба-а-а… – скучно протянул он.
