– Слушай, ты приходи почаще! Я буду рад с тобой поболтать. И знаешь что? Поехали завтра с нами на море? Я с бабушкой твоей договорюсь. Да! – вдруг встрепенулся он. – Мне ведь хочется всерьез картину с того наброска написать. Ну, с парусником и котенком. Будешь натурщиком? Есть, кстати, такая официальная профессия! Называется «демонстратор пластических поз»! Предлагаю тебе ее освоить.
– Не… – отмахнулся я. – Пусть лучше Рамина. Она красивее… получится.
Оказывается, море не стоит на месте. Оно шагает. Понемногу, год за годом, оно крадет у берега сантиметры, глотая прибрежный песок, съедая гальку и даже ближайшие постройки. Старые люди говорили, что от огромного пляжа, который был здесь когда-то, сохранилась лишь узкая полоска песка. Местами она пересекалась нагромождениями бетонных плит и огромных валунов, оставшихся от заброшенной нефтебазы, за несколько десятилетий разрушенной морем. Сейчас о ней напоминали иногда попадающиеся пятна мазута на камнях. Порой только вернувшись домой, ты обнаруживал, что измазал лодыжку, локоть или подошву шлепанца. Если со шлепанцем проблем не было, то кожу оттереть не получалось никакими способами. Тогда дедушка приносил из мастерской керосин и кусочек марли – и мазут волшебным образом исчезал.
Уцелевшие старые домики смотрели на море, стоя у границы естественного волнореза, созданного рассерженными зимними штормами. Они рисковали тоже стать частью каменного беспорядка.
Дому Ромкиной бабушки повезло чуть больше: он стоял на второй линии, фасадом к дороге.
По ней редко ходили автобусы, но старые советские остановки с мозаикой из мелких плиточных квадратиков по-прежнему их ждали.
Вдоль дороги росли дикие маслины. Их остроносые листья были сизо-эвкалиптовыми сверху и серебристыми, с выпуклыми прожилками снизу. Летом они казались запыленными. Дедушка говорил, что это никакие не дикие маслины. Однажды он показал Ромке страницу в энциклопедии, где под фотографией точно такого же дерева было написано: «Лох серебристый». Но Ромка все равно считал их маслинами. У них и плоды похожи – летом терпкие и вяжуще-сухие, а осенью сладкие, какие-то шершавистые, с привкусом песка.
Ромка стоял босиком в пузырящейся, газированной пене прибоя. Вчера ночью штормило, и у кромки воды теперь кучковались бурые кудри камки[7]. Свежая, в воде она была похожа на ровные, гладкие пряди, а выброшенная на берег и высохшая – на жесткие кучеряшки, чем-то напоминавшие металлический скребок для мытья посуды.
В левой руке Ромка держал два пакета – один для водорослей, другой для ракушек. Бабушка отправила его на «сбор»: из высушенной камки она делала наполнитель для целебных подушек, которые пахли йодом, лечили нервы и помогали от разных болезней. Этому она научилась еще во время войны, когда не хватало лекарств и люди пользовались тем, что дарило им море. В солнечные дни она выкладывала камку сушиться на шиферном скате крыши, рядом с абрикосами, которые морщинились под солнцем, превращаясь в терпкую курагу.
Ракушки нужны были двух видов. Первые – фиолетовые створки, похожие на бабочек и одновременно на пельмени. Трехлетний Ромка варил из них суп для старых, еще маминых, кукол. Да, в кукол он тоже играл. Но только раньше, давно. В детстве. Этими фиолетовыми створками бабушка обклеивала самодельные шкатулки, выкладывая на них кувшинки, розы и парусники с флагами.
Другой вид ракушек Ромка называл ракушечным песком. Он лежал в полосе прибоя, в сáмой воде, и состоял из мелких-мелких острых раковинокиголок. Ромка набирал ракушечный песок прямо горстями, а дома бабушка просеивала его, отделяя от камешков, обточенных морем стеклышек и сломанных створок мидий. Затем она пересыпáла хрупкие песчинки-бисеринки в ведра и зимними вечерами «колдовала» за столом в пыльном свете лампы, протыкая в каждой миллиметровой ракушке, похожей на крошечный витой рог единорога, микроскопическую дырочку. После этого бабушка нанизывала их на нитку и раскрашивала – тогда они напоминали коралловые бусы, такие же колючие и угловатые.
Когда наступало лето, бабушка надевала связки этих ракушечных бус на шею и руки и отправлялась продавать на пляж. Ромка тоже мечтал так ходить и продавать ракушечные бусы, но бабушка никогда не брала его с собой: «Еще солнечный удар схватишь!»
То, что не было продано, она раскладывала по жестяным банкам и убирала на чердак. Во время грозы, под раскаты грома и шум ливня по крыше Ромка любил залезать туда и перебирать связки этих бус на истлевших нитках.
Но это было в конце августа, когда начинались предсентябрьские грозы, срывающие сухие листья винограда. А сейчас только начало мая, песчаная коса пустынна, и Ромка стоит по щиколотку в прибое, пытаясь разглядеть то, что прячется под водой среди штормовой камки и каменных плит. Сегодня пасмурно, и вода стала темной, сумрачной, а в середине лета сквозь ее толщу можно увидеть волнистые узоры подводных дюн, похожих на отпечаток великанского пальца – огромный, на все море.
