Обратимся ещё к одному портрету года же 1635 года. Саския изображена в профиль, слегка пополневшею, немного даже видоизмененною в общих своих чертах. Волосы её потеряли свою прелестную пушистость на этом портрете. Они лежат некрасиво и беспорядочно, передняя часть их кажется даже не причесанною. На шее ожерелье и цепь с крестиком. Эту последнюю цепь мы видим только на данном портрете, причём крестик является совершенною неожиданностью. Или это дань габимы, или же, как весьма возможно, просто детерминатив для той или иной модели, интересовавшей художника. Во всяком случае, крестик больше не повторяется у Рембрандта ни на одной картине: очевидно, он не принадлежал Саскии. Если носят крест, то носят его более или менее постоянно. Он, впрочем, так же мало идет к Саскии, как мало шел бы к самому Рембрандту жест крестного знаменья. Весьма легко себе представить крестящимся Рубенса или Ван-Дейка, но трудно вообразить Рембрандта кладущим поклоны в католическом костеле. Инстинктом угадываешь не только расу, но и подлинные верования этого человека.
Наконец, питтсбургский портрет 1636 года. Опять Саския в чудесном облике Есфири, если наша догадка верна. На лице уже триумфальное выражение. Великая задача исполнена. Враг повержен и народ спасен. Её голову покрывает праздничная восточная фата. Волна фаты ударилась о плечо и разбилась на складки, чудесные и поющие. Эта небольшая подробность стоит целой страницы эпического описания. Это как бы клочок библейского текста в терминах изобразительного искусства. Пляшущая на плече фата, как брызги пены на камне, от набежавшей волны, ритмически согласована с общим контуром неподражаемо склоненной головы. Волосы расчесаны заботливою рукою, нежно вьющимися прядями, и украшены отдельным пером, без шляпы с величайшим вкусом. Тут было счастливое наитие со стороны художника, или посторонний совет и помощь. Но закругляющееся перо прелестно, изумительно посажено и вместе скромно. Ожерелье опять иного типа, на этот раз с медальоном. В ушах грушевидные серьги. По-видимому, запас драгоценностей у Саскии был велик. Лицо представляет собою апофеоз чисто еврейской женственности, в одном из её великолепных типов. Иные лица имеют кругло завершенный рисунок, другие – овальны или строги. Лица эти обыкновенно принадлежат брюнеткам и представляются как бы замкнутыми в себе, обособленными от других. Ходят такие женщины закрытыми коробками, обольстительные, но не искусительные в общеевропейском смысле этого слова. Но лицо Саскии на этом портрете не таково. Это лицо блондинки, мягко сливающееся с окружающим миром и ему не противоречащее. Между ним и соседнею средою протянулся невидимый мост и установлена прочная связь. Но в глазах Есфири играет и огонек оправданного злорадства и некоторого внутреннего превосходства. Как бы ни сближалась она с персидскою габимою, полного слияния тут нет и быть не может. Саския тоже не сливалась с амстердамским обществом, окончательно высоко держала над ним свою голову, хотя в душе своей она претворила немало элементов местной культуры. Голова её на портрете склонена замечательно удачно в композиционном отношении. Предоставленный свободе и естественной тяжести головной убор слева располагается успокоительною вертикалью, приятно контрастируя с живописным беспорядком правой стороны. В глубоком художественном изображении всё, всякая мелочь, приобретает символическое значение. В «Тайной Вечере» Леонардо да Винчи руки Христа дают идейный контраст, о котором нам приходилось говорить немало. Но костюмы на апостолах, всё-таки, только декоративны, при всей склонности художника всё оживлять и одухотворять. Рембрандт же достиг в этом отношении поразительной виртуозности. Мертвая фата живет и играет у него, как руки у миланского мастера, как часть материального мира, сливающегося с духом в некое единое целое.
Имеется немало апокрифических портретов Саскии, на которых мы останавливаться не будем. Они относятся к тем же тридцатым годам, но и ничего не прибавляют к общей характеристике занимающего нас образа. Так, например, лондонский портрет Эдмонда Дэвиса со светлым вырезом на груди, отдаленно напоминающим Джиоконду, сам по себе великолепен, хотя и можно было бы пожелать на лице несколько более разнообразной светотени. Глаза сверкают неподвижно и кукольно. В лице мало интеллектуальной тонкости и
