Эту-то Есфирь художник намечал своею гравировальною иглою в офортах, названных «большою» и «малою» еврейскою невестою. Мы располагаем пробными оттисками, рисующими возникновение этого замечательного офорта. Нельзя отрицать некоторого отдаленного сходства лица «невесты» с лицом Саскии. Это обстоятельство и заставляет многих исследователей видеть здесь один из портретов жены Рембрандта, с частичными видоизменениями, перед которыми художник никогда не останавливался, как мы уже видели в портретах самого себя, отца, брата и других. Глаза малы. Рот припух. Лоб уменьшен в масштабе. Но сходство всё-таки есть: перед нами типичная для Рембрандта трансформация живой модели для осуществления какой-то большой задуманной картины. Особенно замечательны распущенные по всему телу волосы – черта, прямо взятая из библейского рассказа. Получив копию царского указа, Есфирь облеклась в «одежды сетования», «изнурила тело свое», «посыпала голову прахом» и «всякое место, украшаемое в веселии», «покрыла распущенными волосами». Вот образ, передаваемый иглою Рембрандта. Волосы на голове распущены широко, гораздо шире, чем на рассмотренной нами выше картине Есфири. Они льются по всему телу могучими волнами, завиваясь на пути естественными кольцами. Настоящий поток, кипящий под темным небом, в мутных струях.
На законченном офорте Есфирь держит в руках свернутый указ Амана. Рембрандт не пожалел магических эффектов своей светотени. Белые пятна выступают небольшими местами, особенно светоносен лоб. Преступный указ Амана в тени.
Освещены руки, особенно правая. Менее озарена грудь. Платье, которое должно символизировать «одежду сетования», здесь темно до черноты. Конечно, мы имеем дело только с общим планом фигуры Есфири в трагическую минуту её биографии. Лицо грозно, как туча. Гнев и негодование залегли в душе и отразились в шумящей буре волос.
Тема эта не переставала волновать художника, не только повторившего большой офорт в малом виде, но и набросившего другое изображение того же сюжета, в 1638 году, в иной, несколько более мягкой и художественно сдержанной, трактовке. Есфирь представлена прямо в одеждах сетования – в длинной, белой, чистой рубашке, без каких-либо украшений. Руки она сложила одна в другой, с выражением угрюмо сосредоточенной мысли на лице. На этот раз лицо уже неоспоримо принадлежит Саскии. Лоб увеличен. Рту возвращена его первоначальная форма. Глаза смотрят, как всегда, с мягким вдумчивым благородством.
Так отразилась в офортах тема библейской Есфири. Но Есфирь лишь одно из действующих лиц грандиозного сюжета, не перестававшего занимать воображение Рембрандта. Мы имеем ещё два замечательных офорта, разделенных между собою промежутком в десять лет. В 1641 году Рембрандт награвировал замечательную картину, под которой обыкновенно значится: «три восточных человека». В произведениях этого художника почти всё отдает востоком ветхозаветного эпоса, и поэтому такое название офорта бессодержательно. Оно ничего не определяет. А между тем в картине дан определенный сюжет во всём: и в постановке всех фигур, и в жестикуляции одной из них. Слева мы имеем клочок дворца. У порога крыльца, в самом выходе, фигура Амана. Перед ним вне дворца Мордехай, стоящий в непреклонной позе. Два прислужника дворца, всеми своими телодвижениями, указывают Аману на непослушного иудея. «Когда увидел Аман, что Мордехай не кланяется и не падает ниц перед ним, то исполнился гнева».
Таков несомненный сюжет этого до сих пор не расшифрованного офорта. Тут же художником намечено штрихами и дерево, на котором были повешены два царских евнуха: Гавафа и Фарра.
Ровно через десять лет появляется офорт, изображающий торжество Мордехая, со всеми атрибутами эламо-персидского владычества, с изображением народной толпы, в своём холопском усердии, оказывающей почет Аману. Тут масса фигур, в беглых световых контурах, наподобие знаменитых офортов, тоже изображавших скопление людей. Настоящий офорт не так полон в идейном отношении, как «Сто гульденов», но и тут дана целая гамма нарастающих и падающих настроений, которая, будучи переведена в краски, поспорила бы с «Ночным Дозором». Но библейские темы не были выгодным сюжетом для картин масляною краскою, за отсутствием на них спроса. Исполнение же таких картин потребовало бы больших полотен, труда и времени, ничем не вознаграждаемых. Вот отчего Рембрандт и ушел в офорты, поминутно отрываясь от кисти и хватаясь за иглу для изображения мотивов и сцен, не покидавших его воображения. При этом в высшей степени замечательно следующее обстоятельство. Параллельно с писанием «Ночного Дозора» Рембрандт комбинирует в мыслях сцены из древней героической эпохи. «Ночной Дозор» был окончен при катастрофической неудаче. Тем не менее еврейская тема, взятая в откровенно широком масштабе, не перестает его занимать в течение десяти лет, полных тревог, несчастий, материального разорения и семейных потрясений.
