Мы обозрели в общих чертах главнейшие черты розен-крейцеровской философии. Как мы уже говорили, это философия габимная, в полном смысле слова, т. е. это философия, в которой универсальный иудейский Элогим, сочетание всех хананских верований в их последнем отвлечении, вступает в связь с богом нового времени, с Христом. Сам Христос рисуется в этой теологии собственно не богом в точном его значении, не primum mobile живых и мертвых миров, а лишь простым атрибутом верховного Элогима. В центре солнечного круга, желтеющего своими красками и окруженного херувимами, помещена иудейская тетрограмма, а христианская троица вынесена за пределы основного ядра. Иудаизм – вот ядро, всё же остальное модус и окружение. И все модусы верховного Элогима, взятые вместе, дают нам видимый мир. Это и есть основная теорема в розенкрейцеровской системе, иудаистической по духу и габимной в своих манифестациях. И можно с уверенностью сказать, что эта часть учения была хорошо усвоена Менассе бен Израилем и вероятно, его другом Рембрандтом. В тех картинах художника, которые предстанут перед нами ниже, мы будем читать явные следы этой мысли, усвоенной сознанием многих людей того времени и не потерявшей своей исторической значительности даже и в наше время рационализма и научности. Кабалистика входила в круг мышления Розенкрейцеров, о чём мы и читаем в соответствующих надписях рассматриваемой книги. Но кабалистика была тайною наукою Менассе бен Израиля. Он прятал её от профанов, как сами Розенкрейцеры прятали свои символические знаки от непосвященных. И в этом пункте обозначается новая связь искусства Рембрандта с мистическими веяниями XVII века. Сейчас мы видим отсветы розенкрейцерства в созданиях его таланта. Но в ту эпоху всё казалось заволоченным туманами непроницаемых тайн, о которых даже не догадывались простодушные коллеги Рембрандта по кисти.
Далее мы указывали уже на то, что Рембрандт заимствовал отсюда же и идею самозарождения света, и использовал её в своём искусстве с невиданной широтою. Созерцая в его картинах золотой блеск нежнейших красок, мы могли бы с полным правом сказать, что это блеск розенкрейцеровского солнца, розенкрейцеровского Элогима. Встречаясь с этим неожиданным блеском, например, в «Ночном Дозоре» добрые голландцы могли только шокироваться и ужасаться. Отсюда и непопулярность великого художника не в одном лишь XVII веке. Мы знаем, как чувствительна была всегда церковная мысль к вопросам о взаимоотношениях Христа и Элогима. Одна лишь попытка уравнить сына с отцом в вопросе об исхождении духа разделила две большие церкви. Но у Розенкрейцеров и дух, и сын, и даже отец суть лишь модусы Элогима. Отсюда один только шаг и до признания Христа простым человеком, который тоже является ничем иным, как модусом мировой сущности. Не надо забывать, что с точки зрения церкви еретическая мысль эта развивалась в то самое время, когда другой гений иудаизма, Барух Спиноза, шлифовал алмазные стекла своей философии и определял more geometrico[80] понятия модуса и субстанции. Неоспоримо, что этот пункт вероучения Розенкрейцеров имеет безмерное значение в религиозно онтологическом смысле слова. Впервые после антитринитарной полемики и арианского лепета был поднят Давидов камень против дикого обожествления человека. Отныне это обожествление может держаться или рабскою традициею или только властью слов, лишенных внутреннего содержания, риторически-пустых и безвоздушных, если даже их произносит Владимир Соловьев наших дней. Никакой иной мысли не заключает в себе задача, поставленная новой философией. Сочетание Элогима с Христом обозначает только одно, что всё в мире феноменальном, среди конкретных вибраций необъемлемого космоса, подчинено какому-то единому принципу, который Леонардо да Винчи называет «великим двигателем», а Розенкрейцер «первым движением», primum mobile или же еврейскою тетраграммою. Это историческая победа новой мысли на новых путях, и в недалеком будущем можно предвидеть время, когда сказки о воплощении бога в сына плотника будут звучать почти так же наивно, как и овидиевы метаморфозы. Превращение Зевса в быка для похищения Европы или в лебедя для овладения Ледою не более фольклорно, чем вхождение в чрево девы третьей ипостаси, о котором рассказывается с таким прямодушием на первых страницах Евангелия. Зевс, как Лебедь, не менее реален, чем дух, как голубь.
