Ещё два раввина того же 1635 года, один нью-йоркский, а другой лондонский. В нью-йоркском раввине обращает на себя внимание широкое лицо, столь мало типичное для евреев, лица которых аристократически длинны и узки. Опять дорогая одежда и отороченный мехом плащ. Черный бархатный тюрбан тоже изукрашен. Экспрессия лица, мирная и льющаяся ровным светом по всем чертам, не представляет ничего особенно интересного. Но изображение раввина на лондонском портрете, уже совершенно еврейское, захватывает своею интеллектуальною прелестью. Между двумя мощными пейсами, как седыми стенами, узкое и бледно-озаренное лицо, всё – мысль и чуткая идейность. Прекрасна и борода, свободно и богато спускающаяся на грудь, тоже одухотворенная и кое-где круглящася в винчианских завитках. Вот иерарх в подлинном облике. Всё выражение лица и глаз проникнуто глубочайшею серьезностью и тою примирительною мягкостью, которая дается рационалистическою мудростью. Художник живописно расположил на голове этого прекрасного старца темный тюрбан. Такой человек почти выходит из границ национального Иеговы, теистичного, но не монистического, и вступает на путь вселенского Элогима. Когда анафематствовали Спинозу в Амстердамской синагоге, то в числе демонстрантов мог быть раввин нью-йоркского портрета, но никак не этот лондонский. Он сам Спиноза в рясе и, может быть, ещё мудрее, в конце концов, преходящего картезианца, потому что мысль его белая и седая, способна выдержать любой штурм Канта, оказавшийся роковым для метафизики Спинозы. Вот где еврейство вечно в самом раввинатстве, в своей принадлежности к праисторическим корням гиперборейской мудрости.
Ещё два раввина, заслуживающих пристального изучения: один из Гамтонского дворца, другой – из Букингемского дворца. Первый раввин в ермолке с длинной бахромой. Одет он тоже богато, неизысканно, в темный плащ с дорогим аграфом. Какое лицо! Это разгоревшееся на небе солнце со всею яркостью. Лицо живописно во всех своих деталях в несравненной светотени и в чудесном сопоставлении белой головы и бороды с богато-темным костюмом и черным краем нарядной ермолки. Портрет поистине великолепен. Не выделяясь, пейсы скромно переходят в общую гармонию бороды. Выражение глаз с оттенком горечи и скорби и вместе с тем
Раввины из галерей Будапешта и Илия Порже в Париже не заключают в себе ничего оригинального и нового, по сравнению с рассмотренными портретами. Декоративен также и портрет раввина в берлинском музее, 1645 года, с золотой цепью на груди, с мило-выразительным, скорее иудейским, чем раввинским лицом. Да и раввин ли это? Наконец, портрет раввина 1657 года, находящийся в Лондонской Национальной галерее. Изможденное длинное лицо, весь костюм, выражение глаз, характер морщин, бороздящих насквозь интеллигентное лицо, линия рта и структура бороды, – всё лишено какой бы то ни было декоративности. Человек с таким лицом может быть учителем и раввином. В нём опыт жизни горькой и многотрудной, при постоянном умственном труде, перегорел в золотые слитки познания и понимания. Человек этот ещё не стар годами, но он носит башню веков на своей голове, в осторожном и мягком склонении, без всякой гордыни, но и без всякого отчаяния. Иудейская голова умилительна в своём легком нарушении вертикальности.
