Рембрандт полностью

Чтобы закончить характеристику стариков, евреев и раввинов, сделаем краткий обзор немногих офортов, имеющих своим содержанием ту же тему. Рембрандт работал над идеей – изобразить писателя или мыслителя своего времени в процессе творчества. Мы имеем офорт с точным изображением от 1629 года. Представлен абрис старика, опирающегося рукою на открытый фолиант, с пером в руке, остановившемся в размышлении над работой. Каталоги утверждают, что это св. Иероним. Нет никакой надобности относить такого рода изображения к тому или другому персонажу священного писания или патристики. Свободная мысль Рембрандта творила безотносительно к таким специальным сюжетам, и лишь каким-нибудь внешним детерминативом художник приурочивал своё произведение к условной теме. Представлен в данном случае настоящий мыслитель, с широким, открытым лбом, с редкими развевающимися волосами, с большой квадратной бородою, прикрывающей грудь. Голова в легком-легком склонении. Эта типичная голова во многих вариантах повторяется в ряде других офортов других годов. Усиливается при этом склонение головы, дающее последовательную гамму мягких пластических намеков на обремененность мыслями и думами. Та же широкая борода, падающая на грудь целым бассейном. Складки на лбу, многочисленными бороздами, углублялись и определялись. В большинстве офортов глаза почти закрыты резкою тенью. Но иногда они видны в своих щелках, откуда глядят испытующе, вдумчиво и внимательно. В 1630 году и в 1631 году Рембрандт возвращается к тому же мотиву, и игла его набрасывает почти того же старика, в ином склонении головы и смотрящим вниз. Лоб сильно освещен, в ущерб лицу. Темнеют глазные впадины и нижняя часть у рта. Шевелюра и борода те же. В офортах 1631 года на эту тему мы имеем ряд голов, очерченных превосходно. Особенно замечательна голова, освещенная только с одной левой стороны. Это – воплощенная моль. При рассматривании издали плечи и туловище, едва тронутые иглою, рисуются облаками, из которых выступает голова Саваофа. В самом деле, в этом апофеозе мысли человеческие черты бледнеют в своей реальности, уступая место высшим космическим концепциям. Это именно Сафаоф в облаках – строгий, торжественный, весь ушедший молча в свою божественную апперцепцию, пронзающую мироздание. Если бы Леонардо да Винчи мог полюбоваться этим контрпостом головы, он должен был бы признать, что искусство сделало значительный шаг вперед. Да и сейчас некуда дальше идти по этому пути, особенно в темную ночь творчества, переживаемую нами.

Перед нами замечательный офорт 1632 года, представляющий всё того же старика, но в роскошном тюрбане. Мы имеем оттиски четырех состояний доски, рисующие этого человека во всей наглядности. Ровинский обращает внимание на то, что в первом состоянии офорта пространство под рукою заполнено неправильно диагональными штрихами, не доходящими до контура. Только в третьем состоянии пространство это разработано иглою. На оттиске первого состояния, от несовершенного воздействия кислоты, образовались на черной поверхности костюма множество белых пятнышек. Аккуратный регистратор Ровинский констатирует эти пятнышки, не ощущая всей создаваемой ими иллюзии. Под головою нового Сафаофа образовалось черное звездное небо. Возможно, что Рембрандт искал только живописности эффекта, манипулируя доскою ему одному известными способами и приемами. Но получилось нечто ослепительное, великолепное. Небо увенчано головою, точно по какой-то розенкрейцеровской схеме, где почти всегда Элогим распростерт над сотворенным им миром. Мидльтон полагает, что моделью Рембрандта послужил его отец. Но отец ли это, или не отец мастера – перед нами в действительности художественная концепция, одновременно и страшно простая: мы видим обыкновенного старика, и глубокомысленно сложная в своём прикровенном содержании. Борода на офорте особенно замечательна, доходя на некоторых оттисках до настоящей белой облачности, почти фантастической. При этом спокойная белая рука под снежным облаком бороды усиливает впечатление субботней торжественности. Всё тихо кругом. Небо покрыто звездной порфирой. Чье-то глубокое дыхание веет в пространствах над миром. И человечно, и космично в одно и то же время. Совершенно ясно, что в душе Рембрандта побывал Микель-Анджело. Только перста Микель-Анджеловского Саваофа мы здесь не видим. Концепция у Рембрандта менее ипокритна, но более грандиозна.