Конечно, я скрыла от него тот факт, что предпочитаю консерваторию именно по причине демократичности. В филармонию все-таки стараются нарядиться. А тут большинство публики — студенты.
Наконец концерт начался.
Юный возраст пианиста заставил моего спутника удивиться.
— Господи, — прошептал он, — это же мальчик!
— В музыке шестнадцать лет уже довольно внушительный возраст, — терпеливо принялась шепотом объяснять ему я. — Музыкой начинают заниматься с пяти-шести лет… Иногда раньше. Это же не бизнес…
Он нахмурился. Метнул на меня «парочку молнии во взоре своем», но промолчал. Стоик, подумала я. Интересно, сколько он способен вытерпеть?
— Рахманинова надо слушать изнутри, — шепотом предупредила я. — Его совершенно невозможно почувствовать и понять обычным способом. Находясь в самом центре музыки, вы сможете ощутить эту необыкновенную гармонию. Так что постарайтесь проникнуть в самое сердце… Это — как любовь. Понимаете?
Он кивнул.
Мальчик тем временем коснулся своими тонкими и длинными пальцами клавиш, и я замерла.
Я всегда поражаюсь, как у них это получается — рождать чудо прямо на твоих глазах. Скромный, худенький мальчишка, почти ребенок, спокойно уводит тебя в запредельные миры и при этом не мнит себя Гарри Поттером, каким-нибудь магом-кудесником…
Но разве можно найти слова, чтобы описать музыку?
Уже через несколько минут я была далеко… Звуки превращались в ощущения, и я неслась вместе с этим ураганом, на его крыльях, далеко-далеко… Не было уже ни зала, ни публики, ни Райкова… Даже чудо-мальчик исчез, растворяясь, как и я, в этих потоках непостижимого…
Где я была?
Не знаю… Один мой знакомый однажды перестал слушать музыку, потому что боялся этих состояний. Сказал, что в такие моменты он словно оказывается на пороге необъяснимого, что музыка иногда приводит его к берегам Стикса и он боится, что однажды бросится в реку смерти и забудет, что надо вернуться, — или не сможет…
Иногда мне кажется, что он прав. Некоторым людям с особой, повышенной чувствительностью и в самом деле это угрожает.
Музыка кончилась. Женщина в блестящем платье объявила антракт. Мальчик исчез за кулисами. Мне хотелось бы думать, что он растворился, погас вместе со звуками, чтобы потом вернуться из этого мира ненадолго, одарить нас снова чарующими звуками и вновь исчезнуть.
Я обернулась.
Райков сидел, подавшись вперед, руки его были сжаты в кулаки, а в глазах — мне показалось или нет? — рождалось удивление и попытка постичь тайну, только что сверкнувшую перед ним. Что ж, если перевоспитать хотя бы одного «олигарха», можно умереть с сознанием выполненного долга, усмехнулась я и спросила:
— Вам понравилось?
Ответ был неожиданным.
— Моя мать учительница музыки… Я очень люблю Рахманинова… — сказал он. — Но почему-то Брамса я люблю больше…
Я подняла глаза.
Он смотрел на меня с ласковой улыбкой.
— Вы думали, что я слушаю только «Гоп-стоп…», — тихо рассмеялся он. — Ну да, конечно… Как все потенциальные «бандюганы». Мне всегда казалось, Саша, что все недоразумения между людьми происходят из-за банальнейших клише… Если я занят ресторанным бизнесом, то непременно слушаю вечерами русский шансон. Представьте себе, нет, не слушаю. Я люблю французский шансон. Само же понятие «русский» выводит меня из себя. Зачем подбирать благородные названия, пытаясь придать утонченность тому, что не может позволить себе быть даже тонким? А насчет Рахманинова… Моя мать — учительница музыки.
Он как-то беспомощно улыбнулся и развел руками.
— Вот так как-то нелепо получилось… — рассмеялся он невесело. — Как видите, и в интеллигентных семьях иногда вырастают уроды типа меня…
— Я не говорила, что вы урод, — проворчала я, отчаянно краснея. — Не скрою, что вы меня удивили. Но вы же сами виноваты, и ваши друзья…
— Саша! — взмолился он. — Пожалуйста, не будем об этом говорить! Лучше давайте покурим. Пока не закончился антракт… Честное слово, я и не хотел, чтобы вы общались с теми, кого вы называете моими друзьями… Я хочу, чтобы вы разговаривали… со мной.
Его глаза теперь были направлены на мое лицо, он искал ответа в моих глазах. Я первый раз заметила, что глаза-то у него и в самом деле красивые. Не зря все-таки за ним закрепилась слава плейбоя… Серо-зеленые, густо опушенные темными ресницами, но это не самое главное.
Взгляд. Такой странный, немного грустный и обращенный внутрь себя, но при этом он пытался проникнуть и в мои тайные мысли, стремясь понять: что за птица эта Саша Данилова? Мне ужасно хотелось крикнуть ему: «Ворона, да!» — а потом вскочить и убежать от него и от самой себя, оттого нежного чувства, которое рождалось во мне к его персоне помимо воли.
Бегство я почитала непростительным поступком. Бегство вело меня к поражению.
— Пойдемте покурим, — согласилась я и поднялась с кресла.
Кажется, мне все-таки удалось разорвать эту внезапно возникшую нить между нашими душами. Или мне просто хотелось так думать?
В нашей консерватории курят на полутемной лестнице. Мы поднялись на один пролет, минуя мрачные фигуры с красными огоньками в руках, и остановились у окна.
